- Ха! Неудачник!
Мой взгляд прикован к тоненькой белой фигурке, в глубокой задумчивости застывшей у входа в сквер. Что же ты будешь делать, Ян? Толстячок начинает нервно икать, но на него никто не обращает внимания. Лица приютских выражают полнейшее уныние – проигрыш стража бросает тень позора и на них. Даже старик, кажется, слегка раздосадован, хотя что там рассмотришь за этой бородой? Игра почти закончена. Аделина открывает рот, собираясь, наверное, крикнуть Олегу, чтобы тот возвращался, когда….
Ян шагает вперед.
Слышится душераздирающий девчоночий визг. До моего сознания не сразу доходит, я это кричу или кто-то другой.
- Не ходи туда!
Голос принадлежит Рыжей. Девушка перегнулась через ограждение так далеко, что подружкам приходится удерживать ее, не допуская падения. Я же по обыкновению молчу, сжав челюсти так сильно, что кажется удивительным, как это у меня до сих пор не начали крошиться зубы.
- Бесполезно, - бормочет себе под нос Одеяло. – Он тебя не услышит.
Ян не крадется, как это делал Олег, и не бежит, пытаясь посоревноваться с растениями в скорости. То, что он делает, больше всего похоже на… танец?
Раз – гибкое молоденькое деревце тянется в его сторону, жадно раскинув ветви. Ян крутится на одной ноге, и те разочарованно проскальзывают мимо, едва не ударяясь об асфальт.
Два – длинные, напоминающие гигантских дождевых червей корни вырываются из трещины в асфальте, пытаясь ухватить стража приютских за ногу. Он делает сальто и увертывается, оставив нападающего с носом (то есть ни с чем).
Три – гигантская ель выпускает в его сторону тучу игл, но Ян отступает за статую, венчающую собой фонтан, и вся атака обрушивается на равнодушное гипсовое нечто, бывшее когда-то олицетворением неизвестной языческой богини.
Шаг, еще один…. Безумный танцор, за которым мы следим, затаив дыхание, медленно приближается к выходу из сквера. Еще несколько секунд (показавшиеся мне целой вечностью), и смертоносный вальс заканчивается. Ян ныряет за спасительные стены домов, а крыша взрывается овациями. Даже друзья Олега нехотя хлопают – неслыханное дело, если учесть, что приютские всегда были для них чем-то вроде грязи под ногами.
- Мы победили! – Рыжая снова вопит, как безумная, но на этот раз ликующе, будто выиграла в лотерею или узнала, что война с растениями окончилась победой людей.
- С чего это вдруг? – возмущается Мирон. – Договор был играть до первой крови.
Рука Рыжей, тоненькая и покрытая шрамами, указывает в ту сторону, куда отправился Олег. Все смотрят в том же направлении, и у многих отвисают челюсти. Мой парень снова жмется к стене, но на этот раз что-то изменилось. Я удивленно моргаю. Олег закатал рукав и сосредоточенно разглядывает предплечье. Даже с большого расстояния видно, что на нем красуется свежая рана.
Приютские счастливо улюлюкают и обнимаются. Рыжая выкликает имя Яна, зазывая его обратно. Толстячок подбрасывает в небо свою вылинявшую кепку, и та, долетев до самого солнца, падает на Запретную территорию.
Я тоже улыбаюсь и на какое-то мгновение чувствую себя частью этой радостной кутерьмы, одним целым с ребятами, утеревшими богатеньким пижонам носы и показавшими, что не все в этой жизни решают деньги. Это ощущение единения исчезает так же быстро, как появляется, стоит мне наткнуться на прищуренный взгляд Аделины. Все неправда, и я вовсе не победила. Сына генерала Грибовского уложили на лопатки, и еще неизвестно, какую нам всем придется заплатить за это цену.
Несмотря на безоблачное небо, я чувствую, как вокруг меня сгущаются тени.
Глава 3
Возвращения Олега мы ждем около пятнадцати минут, которые проходят в траурном молчании. Лица его дружков, наблюдающих, как приютские резвятся возле дыры в заборе, выражают острейший приступ зубной боли. Когда Одеяло затягивает популярную в армии песню «Наша славная победа», кое у кого лопается терпение, и ряды моей компании начинают редеть. Мирон жмет нам с Аделиной руки и, отводя взгляд в сторону, бормочет нечто невнятное. Кажется, что мать просила его вернуться в этот день пораньше. Из уст парня, который обычно хвастается тем, что гуляет, где заблагорассудится, после комендантского часа, это звучит, как анекдот.
- Козел,- бурчит Аделина, убедившись, что Мирон отошел достаточно далеко и не может ее услышат. Потом взгляд ее тусклых, льдинисто-голубоватых глаз обращается ко мне, и я внутренне сжимаюсь, ожидая неприятных вопросов. Аделина – мастер по этой части. Наверняка начнет интересоваться, чему это я так радовалась на крыше.
Ее губы уже приоткрываются, обнажая два ряда ровных белоснежных зубов, желающих перегрызть мне горло, когда раздаются крики приютских: