- О каком часе вы говорите? – мой голос звучит почти так же сипло, как у Грибовского-младшего. – Растения УЖЕ в городе! И они не стучатся в ворота, ожидая разрешения войти. Границы больше нет – могу поспорить, ее разобрали по кирпичикам. А скоро они примутся и за нас. Неужели Вас это совсем не пугает?
Стафеев снисходительно окидывает меня взглядом с головы до ног. На его лице написано столь явное превосходство, что, даже будучи с доктором одного роста, я чувствую себя несмышленышем, лепечущим несусветную чепуху.
- Ян Лисицкий, если не ошибаюсь? Приятно видеть Вас в добром здравии. Мне доводилось общаться с Вашим отцом. Скажу по секрету: Вы очень на него похожи.
- Сейчас запрыгаю от восторга, - бормочу я. Этот человек, которого до сей поры я видел лишь по телевизору, неизменно сопровождающим генерала Грибовского, умудрился внушить мне отвращение с первых же мгновений нашего знакомства.
Стафеев пожимает плечами:
- Ну, радоваться здесь особенно нечему. Я имел в виду не внешность, а то, что Вы – такой же трус, как Александр Александрович.
Олег снова издает смешок. Мы с Розой таращимся на доктора во все глаза. Я слышу, как девушка шепчет:
- Николай Иванович, что Вы такое говорите?
Доктор продолжает смотреть на меня изучающим взглядом, как будто выискивает, куда бы ткнуть своей чудовищной пародией на скальпель.
- Один в один – Александр Александрович Лисицкий. Тот тоже сначала провернул эту штуку с «оживлением» деревьев, а потом решил пойти на попятный. Как еще, если не трусостью, это можно назвать?
- Какую еще штуку? – спрашиваю я, покосившись на заросли дикого винограда. Те не торопятся нападать на Стафеева и ведут себя до странного смирно.
- А Вы не в курсе? Именно Ваш отец руководил лабораторией по разработке удобрения – того самого, из-за которого «что-то пошло не так», как теперь выражаются в народе. Бактерия, сделавшая деревья практически Богами – более сильными, чем когда-либо раньше, способными на открытую демонстрацию эмоций и интеллекта; за считанные месяцы распространившаяся по всему земному шару…. Создать подобное мог только гений – с этим не поспоришь, но храбрости Вашему отцу недоставало. Вместо того, чтобы отсиживаться в городе, он должен был открыто признать свою ошибку и протянуть растениям руку дружбы. Тогда все могло быть иначе.
От услышанного у меня голова идет кругом. Я не верю словам доктора ни на йоту, и все же что-то останавливает меня от того, чтобы назвать Стафеева выжившим из ума старикашкой и с пеной у рта оспаривать его слова. Мой отец был экологом? Да! Я знаю, чем именно он занимался? Если честно – не имею ни малейшего понятия. В детстве мне было достаточно простого объяснения вроде: «Твой папа заботится о природе, Ян», а после смерти отца архив ГУМа был последним помещением, куда бы я стремился войти. Гораздо больше меня интересовали лаборатории с антидотом – средством, о котором я узнал совершенно случайно, во время своей работы полотером подслушав разговор двух чиновников. Не было никаких доказательств того, что человеком, ставшим невольной причиной «конца света» на Земле, был мой отец! А называть его трусом – и вовсе верх наглости! Хотел бы я посмотреть, как на Стафеева, выступи против него целая рота! Вряд ли этот воображала держался бы с тем же достоинством, что и «гений, которому недоставало храбрости»!
В моей голове что-то предупреждающе щелкает, и я разжимаю приготовленные для драки кулаки. Целая рота…. Когда это на поимку одного-единственного человека высылали такую толпу? Чтобы Вам оказали подобную честь, нужно быть либо вооруженным до зубов террористом, либо….
Представлять для правительства огромную ценность.
У меня нет никаких предположений по поводу того, чем скромная персона моего отца привлекла внимание властей – только объяснение, которое скормил мне Стафеев, поэтому я не нахожу в себе сил вступать в споры на эту тему и лишь качаю головой:
- Можете сколько угодно протягивать руки деревьям - Вы просто лишитесь их, и на этом все закончится. Аристарх Вас даже слушать не станет.
- Аристарх? Кто это?
- Неважно. Если Вам не повезет, то совсем скоро Вы познакомитесь.
Стафеев с преувеличенным интересом выгибает бровь, но лишних вопросов не задает. Я тоже не горю желанием расписывать в красках, что за чудовище ожидает нас в лесу и чем обычно заканчивается встреча с ним. Молчание, повисающее между нами, назвать иначе, как неприязненным, нельзя.
Под землей снова прокатывается череда толчков, но никто, кроме меня, этого как будто не замечает. Со стороны Маяка больше не доносится ни звука, а шум в центре города, напротив, возрастает – кажется, я даже могу различить отдельные крики. Пока наша разношерстная компания играет в гляделки, в Москве творится…. Даже не хочу представлять, что.