Олег, видимо, хорошо ударился головой при падении, потому что, не обращая внимания на нож, которым беззаботно помахивает Стафеев, заявляет:
- По вам троим тюрьма плачет! Я сегодня же доложу обо всем отцу и….
- Да, кстати, насчет Вашего отца, - прерывает его доктор. – Вы так быстро убежали от меня, что я не успел сообщить главного. В половине пятого у Михаила Александровича произошла остановка сердца. К сожалению, я ничем не смог ему помочь.
Роза еще сильнее стискивает мою руку – так, что та начинает неметь. Я оглядываюсь на нее: у девушки такое выражение лица, словно доктор вдруг отрастил щупальца.
- Николай Иванович, Вы же… не могли?
Стафеев с каким-то жестоким весельем трясет головой.
- Почему нет? Грибовской пекся о своем здоровье, а сам без зазрения совести посылал мальчишек на верную смерть. Знаете, что я чувствовал, когда вынужден был просиживать на Ваших бесконечных пиршествах, в то время как в госпитале кто-то умирал, не дождавшись помощи? Когда генерал начинал разглагольствовать о своей личной операционной с новейшим оборудованием, приготовленной, как он выражался, на черный день, а простым гражданам не хватало противогриппозных средств? Моя собственная жена скончалась из-за того, что очередная поставка антибиотика задержалась по причине какой-то «опасной ситуации на дороге», - голос Стафеева звучит все глуше. К окончанию речи он практически переходит на шепот. - Я – дипломированный хирург – превратился в нянечку при Грибовском. Вечно так продолжаться не могло.
Олег смотрит на него пустым взглядом и бесконечно теребит свои увядшие «бусы». Я не уверен, что до него дошло хоть что-то из речи доктора.
- Пойдем, - я тяну Розу за руку, отступая к выходу с Запретной территории. – Нам нужно поспешить.
Она нерешительно следует за мной. Стафеев, к счастью, не чинит нам препятствий и не пускает в ход свое поварское оружие – лишь кричит вслед:
- Роза, так Вы не идете со мной?
- Извините, нет, - отвечает девушка, избегая смотреть на него. – Я должна быть с Яном.
- Как знаете. В таком случае – увидимся в городе.
Я уже думаю, что нам удалось ускользнуть от этих двоих, когда Олег пробуждается от оцепенения.
- Эй, сиротка! А ты в курсе, что у этой фифы руки по локоть в крови? Знаешь, кто положил завсегдатаев «Сонаты»?
Слова Грибовского догоняют нас и ударяют в спины. Роза съеживается, а я, перехватив бумеранг, возвращаю его хозяину.
- Знаю. И, между прочим, от сиротки слышу.
Лицо Олега искажается от боли (неужели у него все-таки были какие-то сыновние чувства?), но я запрещаю себе ликовать по этому поводу. Мы с Розой чуть не бегом устремляемся к дыре в заборе.
- Ты правда знал? – чуть слышно интересуется девушка, не глядя на меня. – Откуда?
- Не знал, а догадывался. Во время наших работ в теплице я заметил, что растения не нападают на тебя, а, скорее… боготворят, что ли? Этому должна быть какая-то причина.
Роза поднимает голову и с отчаянием заглядывает в мои глаза.
- Я была ребенком, понимаешь? Не соображала, что делаю! Мне просто хотелось помочь растению, стало его жалко. Я…. Я не знала, к чему это приведет!
Я обнимаю ее, вынуждая умолкнуть.
- Тише, тише! Я ни в чем тебя не виню. И, если хочешь знать, на твоем месте поступил бы так же.
- Мама увела меня оттуда до приезда военных, - продолжает Роза, снова начиная шмыгать носом и механически, явно не осознавая, что делает, рисуя пальцем узоры на моей спине. – Никто ничего не узнал – в произошедшем обвинили хозяина кафе. Я – трусиха. Молчала все эти годы, не выдавая тайну даже Лиле.
- Ну, меня тоже назвали трусом, так что тут ты не одинока, - хмыкаю я. – Можешь не переживать.
Моя неуклюжая шутка не действует на нее – я чувствую, что рубашка снова начинает покрываться мокрыми пятнами. Что же, придется применить тяжелую артиллерию.
- Прошлой ночью я пытался повторить твою выходку с елкой. Хотел выкопать в теплице саженец и с его помощью заполучить в ГУМе антидот. В результате погиб мой друг – Славка. В отличие от тебя, я осознавал, что делаю, и прекрасно понимал, к каким жертвам это может привести. Думаешь, после такого ты сможешь общаться со мной?
Роза молчит долгую секунду, во время которой мне кажется, что мое сердце вот-вот разорвется, и, наконец, произносит: