За танком, за дымом и выхлопной гарью и взметами ледяного крошева трусцой бежали со штыками наперевес солдаты штурмовой роты.
Изо всех сил швырнула она в них свою вторую и последнюю гранату, видела, как рухнули на укатанную дорогу двое верзил в белых стальных касках.
И сразу же над ее головой взвизгнула пущенная из башенного пулемета очередь, и она, согнувшись, кинулась обратно за угол избы.
«А через шесть дней мне будет семнадцать!» — вроде бы и некстати подумала Лариса.
Но переживет ли она этот день — день 21 января 1942 года?..
Она бежала, сильно припадая на левую ногу. Слезы слепили глаза — слезы обиды и отчаяния. Нет, не удалось ей подорвать танк!.. Но ведь двух фашистов она вывела из строя!..
Солнце вдруг вырвалось из-за дымного занавеса, полоснуло ее по глазам…
«Уж и не знаю, что рассказывать вам, мои милые следопыты. Смелая у меня была Лариса. Любила во весь опор на коне скакать. Всегда ей хотелось быть мальчишкой. Может, потому, что отец у нее был краскомом — командиром, значит, Красной Армии. Николай Васильевич служил в кавалерийской части, воевал с беляками на Дону. Когда он умер, мы переехали из столицы в село Еремино, под Гомель. Лариске было всего одиннадцать годков. Очень она убивалась, но виду старалась не показывать — ведь она у меня была старшенькой над тремя другими дочками и всегда помнила это. В доме она была настоящей помощницей. Рано начала по воду ходить с коромыслом, за сестренками присматривать. Жилось-то нам нелегко, но соловей наш, Лариска, все пела. Голос у нее был чистый, звонкий, слух замечательный. Я попрошу ее что-нибудь сделать, помочь мне, а она всегда в ответ: «Подожди, мамочка, дай я тебе сначала спою!» И споет, а потом за дело возьмется и тоже с песней. К сестренкам добрая была, чуткая, отзывчивая, потому, верно, и потянуло ее к детям в детскую поликлинику…
Голосу ее люди дивились в нашем селе. Все говорили: «Грех, Екатерина Даниловна, такому золотому голосу зазря пропадать — определи ты дочку учиться!» И хоть трудно мне было с детками, послала я Лариску в Гомель. И что вы думаете? Она с блеском выдержала экзамен, приняли ее в музыкальную школу. «Не дочка у вас, — сказал мне директор, — а прямо соловей». Три года проучилась. И столько песен она знала, старых русских и советских, что не пересчитать. Видно, в отца пошла — он до империалистической окончил консерваторию в Москве, потом ушел офицером на войну. Так и у Лариски получилось — война и ее талант погубила.
Никогда не забуду я любимую песню Ларисы. Николай, отец ее, эту песню красных казаков с Дона привез, полюбила ее Лариска больше всех других песен, а оказалась она для нее пророческой. Вот такие слова у той песни. Давно уже я ее не слышала:
В этой песне вся Ларискина судьба.
Перед войной уехала Лариска погостить в Москве у своей тети Ани. Впервые я отпускала дочку. Помню проводы на Гомельском вокзале весной сорок первого года. Тетя Аня полюбила мою Лариску, уговорила остаться в Москве, помогла ей, семикласснице, устроиться на работу в детскую больницу. Окончила она и курсы машинисток.
Помню, с какой гордостью читала я первое ее письмо, напечатанное на машинке:
«Добрый день, дорогая и любимая мамочка, Валя, Танюша и Лидочка! Письмо ваше получила в воскресенье. Извините, что давно не писала. Я работаю с 8-го числа, получила первую получку 68 рублей, из них 30 рублей отдала за то, что училась печатать на машинке. В июне я вряд ли смогу приехать. Необходимо еще что-нибудь заработать. Привет всем! Лариса. Москва, 6 мая 1941 года».
И вдруг война! Лариса стала рваться домой, но сюда к нам без пропуска уж не пускали — быстро катил фронт от границы, от Бреста, от Мозыря. Перед самым приходом немцев получила я от дочки последнее письмо. Она писала мне: «Мама! Я хочу помочь чем-нибудь Родине. Окончу курсы медсестер и пойду работать сестрой».