Она так старается бороться с этим.
— Хочешь ты этого или нет, но ты пойдешь, так что пусть это будет твой собственный выбор.
Ее губы раздвигаются, глаза смотрят на меня. Я вижу в них сомнение, вызов, тоску. Ей нужна иллюзия контроля, сопротивления, чтобы она могла притвориться, что это не она добровольно идет в мой мир. Добровольно встречает реальный мир, обхватив своего монстра.
Но это так. Я знаю ее лучше, чем она сама.
Она закатывает глаза.
— Ладно. Выйди, чтобы я могла одеться.
Я не двигаюсь с места.
Она сужает глаза.
— Выйди!
— Нет.
— Да, — шипит она в ответ.
Я вскидываю бровь.
— Я видел… всю тебя, — бормочу я, позволяя взгляду скользить по ее телу, задерживаясь там, где, как я знаю, она горит. — Это ничто по сравнению с тем.
Огонь поднимается по ее горлу, расцветая по щекам, ее руки сжимаются в кулаки.
— Ты очаровательна, когда стесняешься, маленький цветочек.
— Убирайся.
— Я сам раздену тебя, Амелия, — угрожаю я.
Она вдыхает, отшатываясь от меня, словно ей ненавистна сама идея. Я жду, давая ей иллюзию выбора.
— Повернись, — бормочет она, надувшись, и наконец принимает решение.
Компромисс звучит не так уж плохо, поэтому я подчиняюсь. Я поворачиваюсь спиной, хотя каждая клеточка моего тела сопротивляется.
Она колеблется, пока шелест ткани не заполняет комнату. Я представляю, как ее нежные пальцы проводят по гладкой, безупречной коже, пока она раздевается, как ее одежда собирается у ног, оставляя на ней лишь кружева. Мое дыхание становится поверхностным.
Я слышу, как она борется с молнией на платье, пыхтя от разочарования.
— Позволь мне помочь, — говорю я, поворачиваясь к ней лицом.
Она замирает.
Мои руки находят ее талию, пальцы ласкают ее спину, прежде чем я опускаю голову к ней. Она вздрагивает, дыхание сбивается. Я прижимаюсь ртом к ее позвоночнику. Целую, облизываю, провожу зубами по каждому сантиметру ее кожи. Мои следы расцветают на ее лице. Ее колени подгибаются, но моя рука обхватывает ее живот, удерживая и не давая упасть. Она никогда не упадет, пока будет со мной.
— Ты не сможешь спрятаться от меня, Амелия, — бормочу я, впиваясь ртом в ее кожу. — Ни твое тело, ни твое удовольствие. Ни то, как ты дрожишь, когда я прикасаюсь к тебе.
— О, Дэмиен, — стонет она.
— Моя, — рычу я и в последний раз целую ее шею с открытым ртом, прежде чем застегнуть молнию.
Она покачивается на ногах, удовольствие, которое я выжал из нее, все еще пляшет в ее венах. Оно затуманивает ее разум. Я опускаюсь на колени, чтобы снять с нее кроссовки, массируя ее маленькие ступни. Она чуть не стонет, но прикусывает язык, чтобы не выдать себя. Затем я снимаю с нее носки, губами касаясь обеих лодыжек, прежде чем надеть на ее ноги каблуки.
Она вздрагивает, и я улыбаюсь.
Я поднимаюсь, наблюдая за тем, как она делает первый осторожный шаг, шатаясь. Мои руки мгновенно оказываются на ней, поддерживая ее.
— Возможно, каблуки были не самым удачным выбором, — говорю я.
— Но ты их купил.
— Да, — мои пальцы сгибаются на ее талии. — потому что мне нравится выводить тебя из зоны комфорта.
Она задыхается от возмущения.
— Ты…
Я подхватываю ее, прежде чем она успевает закончить оскорбление, которое собиралась бросить в мою сторону.
Ее руки обвиваются вокруг моей шеи и я наслаждаюсь тем, как она прижимается ко мне.
— Опусти меня, — требует она, хотя в ее словах нет настоящего пыла.
— Нет.
— Это смешно.
— Что смешно, — возразил я, — так это то, что ты упорно сопротивляешься, хотя мы оба знаем, что ты хочешь оказаться в моих объятиях.
— Я ненавижу тебя.
— Ммм… — я ухмыляюсь. — Тогда почему ты улыбаешься?
— Я не улыбаюсь.
— Улыбаешься.
Она может отрицать это сколько угодно, но я вижу правду в каждом маленьком неосознанном действии. Она моя.
Я ставлю ее рядом со своим Porsche, ее равновесие все еще неустойчиво, и открываю дверь. Я пристегиваю ее ремень безопасности, мое лицо так близко к ее лицу, что я могу поцеловать ее. Я наклоняюсь…
Она поворачивает голову.
— Все еще стесняется, — напоминаю я себе, не позволяя этому задеть меня.
Я обхожу машину и сажусь на водительское сиденье. Когда мы выезжаем на дорогу, я кладу ладонь ей на бедро и она напрягается. Ее плечи тянутся к ушам, как будто она может стать меньше, как будто она может исчезнуть.