— Ты ранишь меня, маленький цветочек, — вздыхаю я. — Мое прикосновение должно заставить тебя расцвести, а не увянуть. Скоро, — продолжаю я, — ты перестанешь стесняться. Раздвинешь для меня ноги, затрепещешь ресницами и скажешь, чего именно ты хочешь.
Я веду ее внутрь ресторана, направляя к VIP-секции, которую я зарезервировал.
— Почему мы сидим здесь?
— Уединение, — просто отвечаю я, отодвигая ее стул. — Я не люблю делиться.
Она закатывает глаза, но садится, глядя на меня, когда я занимаю место напротив нее.
Я опираюсь подбородком на ладонь, изучая ее.
— Перестань так на меня смотреть, — бормочет она.
— Как что?
— Как… — она делает неопределенный жест. — Так.
— Мне нравится смотреть на тебя.
— Тебе нравится доставлять мне неудобства.
— Да, — легко признаю я. — но в основном я наслаждаюсь тобой.
Ее рот раскрывается, застигнутый врасплох моей откровенностью.
— Я жажду не только твоего тела, маленький цветочек, — признаюсь, — я жажду твоего голоса, мыслей, идей, твоего присутствия.
— Еще не поздно для тебя обратить свой взор на кого-то другого?
— Слишком поздно. — мой правый глаз подергивается. — Я окончательно испорчен для кого-то еще, одна мысль о ком-то другом выводит меня из себя, так что больше не вспоминай об этом, цветочек.
Она сглатывает.
Она начинает понимать, не так ли?
Что я не просто одержим ею.
Я поглощен ею.
Я не позволяю ей даже взглянуть на меню, я не хочу, чтобы она была обременена выбором, такой незначительной вещью, как выбор между тарелками, поэтому заказываю все.
Официант смотрит на меня так, будто у меня две головы, но я едва замечаю его. Мой взгляд прикован к ней. Она судорожно сжимает салфетку, я вырываю ее у нее из рук и переплетаю свои пальцы с ее.
Она не отстраняется и этого достаточно, чтобы мой пульс бился о ребра, чтобы в глубине моего нутра свернулось что-то больное и удовлетворенное.
Она у меня.
Не полностью, еще нет.
Но скоро будет.
Когда приносят еду, она наводняет стол, тарелка за тарелкой ставится между нами, на что цветочек качает головой от неприличного количества еды.
— Ты с ума сошел, — бормочет она.
— Я такой, каким ты меня сделала.
Ей не удается скрыть, как подрагивают ее губы.
Я беру вилку и вонзаю в кусок поджаренного стейка.
— Открой рот.
— Я могу есть самостоятельно.
— О, но ты этого не сделаешь.
Ее губы раздвигаются в знак протеста, но я использую этот момент, чтобы просунуть кусочек между ними. Она жует, нахмурив брови, словно пытаясь убедить себя, что ей не нравится, когда я ее балую.
Именно так я хочу ее.
Мы легко подшучиваем друг над другом: она пытается сопротивляться, я давлю, пока она не сдается. Я заставляю ее пробовать все на вкус, наблюдая за ее реакцией, словно в ней заключены секреты Вселенной.
Но ее тон мгновенно меняется.
— Помнишь, в прошлый раз, — говорит она, вертя в пальцах ножку своего бокала, — ты сказал мне, что сбежал. — по ее шее пробегает румянец. — От чего?
Между нами нет секретов.
Я заставляю себя произносить эти слова, преодолевая барьеры, на возведение которых я потратил годы, раны, которые я зашил железной волей и жестокостью.
— Я родился у наркоманов, — говорю я, но отстраненно, словно излагаю чужую историю. — Они оставили меня на пороге какого-то приюта. Я никогда их не знал, никогда не хотел знать.
Она молчит, цепляясь за каждое слово.
— Когда мне было четырнадцать, один мужчина усыновил меня.
Она выдыхает с облегчением, словно эта часть истории может быть лучше.
Но это не так.
— Он обучал меня, — продолжаю я. — Не для того, чтобы быть сыном, не для того, чтобы быть мальчиком, а чтобы стать чем-то другим, чем-то безжалостным.
Я чувствую, как она отдергивает руки.
Нет.
Паника охватывает меня, быстрая и жестокая.
Я вырываюсь, прежде чем она успевает выскользнуть из моей хватки, мои руки сжимают ее руки.
— Если ты сбежишь после того, что я тебе скажу правду, я не знаю, что буду делать с собой», — шиплю я. Мой голос резкий, почти ядовитый, но в нем слышна мольба и отчаяние. — Не бойся меня, цветочек. Пожалуйста, не бойся меня.
Она кивает, ее рука сжимает мою в ответ, как бы утешая меня.
— Тот человек был жестоким. Он тренировал меня быть убийцей. Если я пропускал удар, если я колебался… — делаю паузу, стиснув челюсти. — я ложился спать голодной или избитый, иногда и то, и другое.