В свободное время от школы Мария помогала Серафиме Ивановне, с домашними делами. Кормила курей, кота Серого, а на вечер она их всех закрывала.
Одним вечером Мария забыла закрыть курей на утро, она пошла их открывать и увидела что курей нет. Серафима Ивановна не стала ругать Марию так как если черти бы не сегодня то потом украли бы курей. Мария долго извинялась, но не было смысла так как Серафима Ивановна вообще не обижалась на Марию.
Она знала что, ее вины тут нет и со временем она ее полюбила как родную внучку. Мария также полюбила ее и стала больше проводить время с Серафимой Ивановной. По вечерам они стали рассказывать друг другу истории, веселые и грустные.
В одну из сред Серафиме Ивановне стало плохо, у нее начался жар. Мария долго сидела рядом с ней, приносила ей травы, таблетки. Но они ей не помогали. И вдруг в окно залетел Ворон, большой, черный.
Он сел рядом с Серафимой Ивановной и каркнул, а потом неожиданно расправил крылья и коснулся ими руки Марии. Девочку пронзил жар, будто огонь прошёл по венам.
И тут она проснулась, и оказалось что туман стал еще гуще.
Серафима Ивановна предчуствовала смерть. И говорит Марие я наверное скоро умру. Мария испугалась и сказала не говорить такого раньше времени.
Мария долго нервничала, но свои обязанности она не оставила. И пока их выполняла, незаметила как наступило шесть часов.
Глава 3 ● Запретный час ●
Когда Мария взглянула на часы, шесть ударов уже отмеряли вечер. Сердце будто замерло, а в груди разлилась ледяная дрожь. Туман медленно подкрадывался к деревне, сначала едва заметной серой нитью, затем накатывал волной густого молочного тумана, который поглощал дома, деревья, дорогу. Каждый шаг по мостовой казался опасным — скрип досок под ногами отдавался глухим эхом.
Вдруг раздался топот копыт. Громкий, резкий, будто кто-то мчался за ней. Мария дернула плечами, пытаясь ускориться, ноги не слушались, сердце колотилось так, что казалось, его можно услышать сквозь туман. Она бежала, перепрыгивая через выбоины и коряги, руками рассекая плотную белую пелену, которая сгущалась с каждым шагом.
Туман окружил её с обеих сторон, превращая знакомую улицу в бездну, а звуки — в приглушённый шум, который сжимал душу. Мария кричала, но крик тонул в этой серой мгле. Впереди мерцал слабый свет окна Серафимы Ивановны, маленький островок безопасности. Мария рванулась к нему, чувствуя, как холодный туман цепляется за руки и ноги, пытаясь удержать, затянуть в себя.
Топот копыт был рядом. Она не оборачивалась. Только крик совы, хруст веток, и она мчалась вперёд, будто сама смерть бежала за ней, а впереди был только свет, надежда и Серафима Ивановна.
Прибежав, Мария закрыла все окна и двери. Серафима Ивановна расспрашивала ее, что она видела. Что чувствовала, сказала не волноваться. Она говорила спокойно, будто знала...
Серафима Ивановна рассказала, то что она хранительница всех долгов. Когда она приехала в деревню, она забрала все долги жителей. Сейчас черти не будут их трогать.
Вдруг за дверью послышались чьи-то шаги. Мария испугалась, эти шаги были похоже на топот копыт. Со временем стоновившиеся все громче-громче неожиданно застучала дверь. Мария спросила кто там? Но ответа не было.
Стуки становились все громче и громче. Но вдруг они услышали выстрел. Стуки прикротились, со временем миняющиеся на рёв. Спустя пять минут все затихло как они подумали. Неожиданно в дверь постучали три раза — живых, чётких удара, таких, какие может сделать только человек.
Приоткрыв дверь, Мария спросила, кто он такой.
Мужчина представился Василием Ивановичем.Голос его был тихим и ровным, без единой эмоции, будто слова произносил не живой человек, а сама тишина. Он говорил медленно, растягивая звуки, и от этого каждое слово оседало в воздухе тяжёлым холодом. Казалось, голос доносился не с порога, а из самого тумана за его спиной. Мария пригласила его войти в дом, но он отказался, сославшись на дела.
Он предупредил её спокойно, почти буднично — закрывать двери, окна… и подвал.
Ни угрозы, ни тревоги в его тоне не было, и именно это пугало сильнее всего.
Мария поблагодарила его, но он уже сделал шаг назад. Туман за его плечами будто сдвинулся, принимая его в себя.
Через мгновение Василия Ивановича не стало видно, словно его и не было вовсе.