Она заметила Седрика раньше, чем тот увидел ее. От былой приветливости на его лице не осталось и следа. Он выглядел угрюмым и недовольным. Подняв взгляд и увидев Элис, сидящую на крыше палубной надстройки, Седрик глубоко вздохнул. Взойдя на корабль, он немедленно поднялся к ней и, даже не поздоровавшись, потребовал объяснений:
— Скажи на милость, что это еще за слухи тут ходят? Я пытался снять для нас комнаты, но хозяйка дома спросила, зачем они мне нужны — ведь госпожа из Удачного, прибывшая, чтобы изучать драконов, еще до исхода дня отправится на «Смоляном» вверх по реке!
Элис с ужасом поняла, что вся дрожит. Гест часто позволял себе злые насмешки, но никогда не повышал на нее голос. И за все годы своего знакомства с Седриком она ни разу не слышала, чтобы он говорил так жестко, не скрывая злости. Элис сжала лежащие на коленях руки в кулаки и попыталась говорить твердо:
— Боюсь, что это правда. Я вызвалась это сделать. Понимаешь, когда я сопровождала капитана Лефтрина в Совет торговцев Кассарика, выяснилось, что они намереваются изгнать отсюда всех драконов и отправить их вверх по реке. Никто точно не знает, где они должны будут поселиться, но Совет настаивает, чтобы они двинулись в путь как можно скорее. Там была Малта Старшая, и она очень расстраивалась, потому что не может сама сопровождать драконов. И когда я сказала, что я могу, она…
— Я не верю своим ушам! — воскликнул Седрик, краснея. — Да неужели ты и впрямь все это натворила? Покинула корабль, не дав мне знать, ушла невесть куда с этим человеком и теперь еще впуталась во внутренние дела Дождевых чащоб, пообещав выполнить невыполнимое! Ты не можешь отправиться в это безумное путешествие, неизвестно куда и неизвестно на сколь долгое время. Элис, неужели ты совсем соображение потеряла? Это не игра. Речь идет о путешествии вверх по реке, где нет никаких поселений, — возможно, за пределы известных людям земель. В таком пути людей будут поджидать всевозможные опасности, я уж не говорю о неудобствах и походных условиях. Вряд ли ты создана для такой жизни! Да ты вообразить не можешь, что задумала. Впрочем, если что тобой и движет, так только воображение, о действительности же ты вовсе позабыла. А время? Лето не будет длиться вечно, а мы с тобой не запаслись ни теплыми вещами, ни вообще чем-либо из необходимого для долгой жизни в чащобах. Кроме того, может, у тебя и нет серьезных обязанностей, к которым ты должна вернуться, но у меня-то есть! Это все совершенно нелепо! А взять слово назад означает навлечь на себя вечный позор. И не только на себя! Гест ведет дела с торговцами Дождевых чащоб. И кем его будут считать после того, как его жена понаобещала с три короба, а потом отказалась от своих слов? О чем ты только думала?
Пока он сыпал упреками, с Элис творилось нечто странное. Дрожь сначала отступила, но тут же вернулась с утроенной силой. Глядя в полные ярости глаза Седрика, Элис вдруг осознала, какой он видит ее. Глупой и зависимой. Дамочкой, которая навоображала себе приключений только ради того, чтобы тут же сбежать домой, к жизни без «серьезных обязанностей». Дурочкой, не имеющей представления о реальном мире, где так уверенно и ловко вершат дела Гест и Седрик.
Может, она действительно была глупой, несведущей мечтательницей, но в этом нет ее вины. Ей никогда не позволяли обрести необходимый опыт, чтобы узнать жизнь и обрести независимость. Никогда не позволяли… Эта мысль обожгла Элис, подобно расплавленному железу, и внезапно обернулась холодной решимостью. Ей не нужно больше чье-либо позволение. Больше никогда и никто не будет позволять или не позволять ей что бы то ни было. Она будет следовать своему решению, даже если это приведет ее к смерти. Осуществить задуманное и погибнуть, несомненно, лучше, чем вернуться домой и умереть от тоски по своей мечте, которой не позволили сбыться.
Так что когда Седрик задал риторический вопрос — о чем она думала? — Элис ответила почти буквально: