Двери исчезли без следа — остались лишь арки, зияющие провалы, ведущие в абсолютную тьму. Лиза бежала, задыхаясь от смрада разложения, но чем быстрее она двигалась, тем дальше отодвигался выход. Коридоры удлинялись, изгибались под невозможными углами, а где‑то вдали раздавался мерный стук — то ли чье‑то сердце, то ли маятник, отсчитывающий последние мгновения ее разума.
В одной из палат, куда ее невольно занесло, сидела старая медсестра. Она расположилась у мутного окна, спиной к двери, и её силуэт казался вырезанным из тени. Лиза окликнула ее, голос дрогнул, отразившись от стен множественным эхом. Медсестра не ответила, но начала поворачиваться — медленно, с хрустом, будто суставы ее давно истлели. Когда она наконец взглянула на Лизу, вместо лица оказались лишь пустые глазницы, в которых клубилась непроницаемая тьма. Кожа на щеках треснула, обнажая нечто, напоминающее фарфоровую маску, покрытую паутиной сколов.
— Ты опоздала, — произнесла она голосом, похожим на скрежет металла по стеклу. Каждое слово вырывалось с шипением, будто воздух выходил из проколотых лёгких. — Они уже ждут.
Не успела Лиза отступить, как из углов вырвались тени. Они хватали ее за плечи, впиваясь в кожу ледяными пальцами, от которых по телу расползался парализующий холод. Лиза кричала, отбивалась, чувствуя, как её силы уходят, словно вода сквозь пальцы. Но в последний момент она вырвалась, рванулась вперед, оставив за спиной шепоты, похожие на смех.
Следующий коридор встретил ее тишиной, нарушаемой лишь ее собственным дыханием. На полу, посреди лужи черной жижи, лежала ее тетрадь с конспектами — та самая, что она оставила на столе перед сном. Лиза подняла ее, дрожащими руками раскрыла страницы. Все они были исписаны одним и тем же посланием, выведенным неровным, будто судорожным почерком: «Ты наша. Тебе никогда не выбраться». Буквы словно пульсировали, а чернила казались влажными, будто только что нанесенными.
Тогда она проснулась резко, с хрипом, ударившись о пол. Тело ломило, будто после долгой борьбы, а на коже еще ощущался ледяной след прикосновений. Рядом, в лунном свете, пробивающемся сквозь занавески, лежала тетрадь. Лиза схватила ее, лихорадочно перелистала страницы — чистые, нетронутые, с привычными заметками по анатомии. Но когда она перевернула последнюю страницу, на обратной стороне обложки, корявым, рваным почерком, будто нацарапано, виднелось одно слово: «Скоро».
В последние дни кошмары обрели пугающую телесность — они перестали быть просто видениями, проникнув в реальность сквозь тонкую мембрану сна. То, что начиналось как едва уловимое беспокойство, превратилось в неотвратимую физическую агонию, от которой не было спасения ни в бодрствовании, ни во сне.
В ту ночь коридор растянулся в бесконечность, утонув в кроваво‑красном свечении, будто весь мир погрузился в загустевшую тьму, пропитанную чьим‑то невысказанным страданием. Двери, прежде исчезавшие в туманной дымке, теперь жили — они дышали, стонали, скрипели, словно за каждой томились измученные души, пытающиеся прорваться сквозь древесину и металл. Каждый шаг Лизы отзывался в этом коридоре симфонией боли: одна дверь вскрикивала, другая — протяжно выла, третья — шептала неразборчивые мольбы, от которых волосы на затылке вставали дыбом.
В конце этого кошмарного тоннеля, там, где свет сгущался до почти осязаемой вязкости, стояла фигура. Чёрный халат облегал её, словно вторая кожа, скрывая очертания тела, но не скрывая присутствия — холодного, всепроникающего, как ледяной сквозняк из незакрытой могилы. Фигура не двигалась, но Лиза чувствовала, как её невидимые пальцы тянутся к ней, проникают сквозь кожу, впиваются в кости, пытаются нащупать самое сокровенное — ее душу.
— Ты наша, — прошелестел голос, и это было не просто слово, а острая игла, вонзившаяся прямо в мозг, разрывающая барабанные перепонки, пробирающаяся в самые темные уголки сознания.
Тени, до этого лишь наблюдавшие из углов, рванулись вперед. Но теперь они не просто хватали — они вливались в нее, как жидкий мрак, проникая сквозь поры, заполняя вены ледяным ядом. Лиза ощутила, как что‑то чуждое, склизкое и холодное начинает шевелиться внутри, прорастая корнями в ее плоть, пытаясь завладеть каждым нервом, каждой клеткой. Она закричала, но звук утонул в гулком реве коридора, превратившись в безмолвный вопль, застрявший где‑то между ребрами.