Фигура в черном халате сделала шаг вперед. Пол под ней не издал ни звука — будто сама реальность боялась выдать ее движение.
— Пора, — произнесла она, и в этом слове было столько неизбежности, что Лиза почувствовала, как последние остатки воли рассыпаются в прах. Рука в широком рукаве протянулась к ней — бледная, почти прозрачная, с длинными пальцами, заканчивающимися острыми, как бритва, ногтями.
Лиза рванулась в сторону, споткнулась, упала, ударилась о стену так сильно, что в глазах вспыхнули звезды. И в этот миг, сквозь пелену боли и ужаса, она увидела ее — обычную деревянную дверь, ничем не примечательную, если не считать ржавого замка, покрытого паутиной времени. Это было единственное, что выглядело реальным в этом кошмаре, единственное, что обещало спасение.
Она бросилась к ней, вцепилась в холодную металлическую ручку, потянула изо всех сил. Дверь сопротивлялась, будто за ней кто‑то держал ее, не желая отпускать свою жертву. Лиза закричала, вкладывая в этот рывок последние крохи сил, и наконец — скрип, треск, щелчок…
Проснулась она резко, задыхаясь, сжимая в кулаке пустоту.
Глава 4. Дорога
Лиза медленно брела через парковую аллею к училищу, и каждый шаг отдавался в висках глухим, набатным звоном, будто сама земля под ногами пульсировала в такт ее тревожным мыслям. Тени деревьев, искривленные и неестественно длинные, тянулись к ней, словно когтистые пальцы, пытающиеся ухватить за подол, задержать, не дать уйти.
Вдруг ее внимание привлек резкий смех — двое подростков на скамейке оживленно обсуждали что‑то, время от времени взрываясь хохотом. Лиза невольно замедлила шаг, прислушиваясь к обрывкам фраз:
— Да ты представляешь, он реально… ха‑ха… он реально подумал, что это…
— Ой, не могу, ну и ну…
Звуки их веселья резко контрастировали с ее внутренним состоянием, будто доносились из другого мира. Лиза поспешила вперёд, стараясь отдалиться от этого беззаботного смеха.
Воздух был густым, пропитанным запахом сырости и прелой листвы, будто парк затаил дыхание, наблюдая за ней — одинокой фигурой, затерявшейся между рядами мрачных, почти одушевлённых стволов. Мимо проехала велосипедистка, звонко крича кому‑то вдалеке:
— Ма‑а‑акс, подожди! Я догоню!
Имя «Макс» резануло слух. Лиза вздрогнула, сжала кулаки в карманах так, что ногти впились в ладони, оставляя полукруглые вмятины.
У поворота аллеи старушка кормила голубей, рассыпая крошки с тихой присказкой:
— Кушайте, мои хорошие, кушайте…
Птицы суетливо клевали землю, создавая странный, почти успокаивающий ритм. Лиза на мгновение остановилась, наблюдая за ними. Всего несколько секунд обычного, земного движения — и снова вглубь, в свои мысли.
Разговор с братом дался ей нелегко. Она опустила многое, словно что‑то внутри — темное, вязкое, словно смола — не давало ей рассказать всего. Это нечто шептало в глубине сознания, заглушая голос разума: «Не говори. Не смей. Они не должны знать». И Лиза подчинилась. Скрыла от Макса след на руке. Не понимала почему, но знала — если он увидит, все изменится. Навсегда.
«Что если он узнает, то начнет спасать. А спасение — это всегда потеря. Потеря права быть собой. Даже если „я“ уже не совсем „я“».
Мимо прошли двое мужчин в деловых костюмах, оживленно обсуждая проект:
— …и тогда мы сдвигаем сроки, иначе не успеем к квартальному отчету…
— Понял, сделаю перерасчет. Главное — удержать бюджет…
Их разговор звучал как далекий шум, не имеющий к ней никакого отношения. Лиза свернула на боковую дорожку, где было меньше людей.
Макс был начинающим врачом‑психиатром, и от одной мысли о том, что он может подумать о ней, по спине пробегал ледяной озноб. Нет, он не станет насильно тащить ее в больницу, не запрет в палате с белыми стенами и решетками на окнах. Но он начнет копаться — осторожно, методично, с той самой заботливой улыбкой, от которой становилось ещё страшнее. Он будет задавать вопросы, всматриваться в её глаза, выискивать трещины в фасаде нормальности, который она так старательно выстраивала. А она не хотела, чтобы он увидел то, что таилось за этой маской. Не хотела, чтобы он заглянул туда, где царил беспросветный мрак.