И вот тут даже Эхо вздрогнул и прижался спиной к пристенку. Проводник не был стариком!
"Зачем я тут нужен, когда настоящий Хранитель Перекрестка миров жив и здоров?" пронеслось в голове Эха.
А в "Таверне Шутника" начались полнейший хаос и паника.
***
2.
Старый страж, прежний Хранитель перекрестка, поднялся из-за стола, заполнив, казалось, все пространство "Таверны Шутника".
Вздохнул так тяжело, что пыль веков взметнулась от половиц таверны.
— Не любят?! Да я их терплю! — Прорычал он, обводя взглядом пеструю братию. — Каждый из них — осколок разбитого зеркала, в котором мир волшебства увидел свое уродливое отражение.
Он указал пальцем на эльфа, плетущего венки из опавших звезд.
— Этот, видите ли, страдает от вселенской тоски! А что он сделал, чтобы ее облегчить? Только и умеет, что ныть, словно осенний ветер в щелях мироздания. Пусть здесь сидит, в этой клетке из реальности, пока не поймет, что даже самая горькая слеза — капля в океане чужой боли.
Затем его взгляд упал на гнома, что точил свой топор о краеугольный камень бытия. — А этот — кладезь гордыни! Считает себя пупом земли, хотя его творения — лишь грубые подделки под настоящее волшебство. Пусть здесь полирует свои амбиции, пока они не заблестят правдой.
Хранитель оказался юным — едва ли старше практиканта Эхо, — но усталость лежала на его лице печатью прожитых веков. Глаза померкли, словно звезды в дымке предрассветного тумана. Он создал Мост Миров, хрупкую нить между явью и сном, но сам же и стал его тюремщиком.
"Таверна Шутника" кишела существами, рожденными в пламени фантазий, выкованными из осколков мечтаний. Но вместо того, чтобы нести свет в реальность, они лишь отбрасывали кривые тени своих пороков.
— Трусы, хвастуны, пустышки, — прошептал Хранитель, словно проклятие, словно молитву.
Каждый из них – лишь эхо былого величия, жалкая пародия на силу и мудрость. Эльфы, утратившие связь с природой, гномы, забывшие о чести, маги, торгующие иллюзиями. Они плели паутину лжи, чтобы скрыть свою ничтожность, и грелись в лучах вымышленной славы.
— Я — страж врат, – прогремел Хранитель, — и не позволю, чтобы гниль проникла в мир, где еще теплится искра надежды. Здесь вам место, в этом чистилище, где каждый день — шанс стать лучше, прежде чем я открою перед вами врата в вечность.
Его глаза, как два уголька, вспыхнули яростью: "Пока не изменятся — пусть пьют горькую настойку смирения в моей таверне!"
"Хранитель, Хранитель Шутник... Шшш... Хранитель... Предатель... " Волны страха и ненависти накрыли обитеталей таверны. Эхо сжал в руках меч-зеркало, который мелко вибрировал.
Хранитель распахнул дверь и коротким жестом пригласил Эхо последовать за собой. Прислонившись к покосившейся изгороди, Хранитель начал рассказ.
— Когда-то я летал на крыльях фантазии, раскрашивая небеса мазками несбыточных грез, и создавал волшебные миры, словно скульптор, высекающий из звезд новые галактики. Я хотел подарить всем, от мала до велика, право перехода в сказку, соткать мост из радуги между серым бытием и яркой мечтой. У меня была возлюбленная фея, ее смех — звон колокольчиков в зачарованном лесу, а взгляд — глубина омута, где плещется мудрость веков. И друг дракон, чей рык сотрясал основы мироздания, а сердце было полно нежной преданности, как у щенка. Я мечтал объединить реальный мир и мир фантазии, сделать так, чтобы чудеса стали обыденностью, а обыденность — чудом.
Эхо видел сейчас не грозного Хранителя перекрестка, не Стража, карающего, но усталого, растерянного и, горько сожалеющего о прошлом, парня.
— Но те, кто пришел на мой зов в таверну оказались лишь жалкими пародиями на свои прототипы, завистниками, грызущими кости чужой славы. Их души — затхлые погреба, полные крысиного яда и паутины забвения. Они пришли не за мечтой, а за властью, не за вдохновением, а за возможностью украсть чужую искру.
— И что ты сделал?
— Я закрыл врата, оставив их вариться в собственном котле. Понимаешь, я испугался. Испугался, что становлюсь таким же, как эти жалкие тени, населяющие мою таверну, существа, утратившие способность видеть звездное небо сквозь грязное стекло эгоизма. Я потерял свою фею, ее сияние угасло, словно закат в болоте. Дракон, друг мой, обратился в камень, статую, оплакивающую утраченную свободу. Миры, что когда-то распускались в моем разуме, теперь — лишь безжизненные осколки разбитого витража. Я чувствовал, как тьма, которой я когда-то противостоял, медленно, но верно, просачивалась в мою душу, отравляя каждый вдох.