— Ой, да при чём здесь это? Можно подумать в другие дни аварий нет.
— Да я так. К слову, — ехидно скалясь и смачно сплёвывая, парировал полицейский. — Что тут у вас?
— Девчонка, видимо, с управлением не справилась. На встречку вылетела. А там байкер. В общем, парень с обочины слетел и привет.
— Разберемся, — буркнул тот, что старший инспектор, нащупывая в боковом кармане формы пачку сигарет и изучающе разглядывая перевёрнутую Инфинити. — Тоже, смотрю, покувыркалась?
— Очевидно, — покачал головой молоденький лейтенант, провожая взглядом сорвавшуюся с места скорую и неспешно следуя к машине, больше напоминающей раскуроченную груду металла.
— Ты только глянь, какой там булыжник на обочине, — заметил инспектор. — Это ж надо додуматься такой на дорогу выволочь.
Пристально вглядываясь в буреющую даль близлежащих окрестностей, проворный лейтенантик, кривя губы, шикнул в сторону пустыря:
— Да вы посмотрите только, тут карьер рядом. Видимо оттуда. Наверное вывезти хотели и не успели.
— Видимо, — загоготал, надменно скалясь, инспектор и выпуская в сырой воздух сизое облако дыма. — Пропишут им по первое число.
— Пропи-и-ишут… эти строители совсем обнаглели. Недавно на одной стройке, в городе, кран не закрепили…
— Ну-ну… — перевёл заинтересованный взгляд старший по должности, вскидывая при этом густую чёрную бровь.
— А что ну-ну? Упал этот кран на стоящий рядом жилой дом.
— Да ты что? И жертвы есть?
— На этот раз обошлось. Но здание потрёпано славно. Жильцов эвакуировали. В общем дурдом и беспредел.
— Придурки, — сплюнул отчаянно инспектор, не скупясь на досадливую жестикуляцию. — Ладно, идём смотреть, что там с байкером.
Укатившие кареты скорой помощи оставили на месте трагедии расторопную бригаду спасателей, что вот уже час, как неустанно бьются над ликвидацией последствий ДТП.
Тяжёлым взглядом старший инспектор взирал на искорёженный кусок металла, от которого безбожно разило тошнотворной смесью из, характерного при аварии, флёра: палёной резины, вытекшего горючего и смрадного запаха крови со стальными терпкими нотками.
Лейтенант же, почёсывая затылок, глубоко вдохнул и уже на выдохе, покачивая головой, стиснул зубы и прошипел со свистом:
— Да-а-а… вот тебе и пятница тринадцатое.
Тишину больничной палаты нарушал писк работающей аппаратуры и тяжёлое дыхание пациентки. Неожиданно, дверь палаты распахнулась уведомляя жутким грохотом, от соприкосновения со стеной, о том, что в помещение кто-то вошёл. И даже не так. Не просто вошёл, а буквально вломился, минуя все препятствия и запреты.
— Молодой человек, туда нельзя. Пациентке предписан полный покой.
— Это моя жена и я не намерен спрашивать у кого-то позволения, чтобы увидеться с ней.
— Я сейчас охрану позову, — глазастая медсестричка, с тяжёлой косой, покоящейся на левом плече и свисающей аж до пояса, перешла на крик:
— Ей покой нужен! Покиньте немедленно палату!
— Мне надо убедиться, что с ней всё в порядке, только тогда я уйду.
Громкая перепалка, ожидаемо, разбудила, едва шевелящую губами, девушку.
— Пи-ить, — вымученно и глухо застонала пациентка, пытаясь открыть глаза.
Мужчина, словно по команде, сорвался с места, чтобы быть поближе к очнувшейся супруге. Присев на колени возле кровати, он нежно обхватил девушку за тонкое запястье, и, взирая жалобным взглядом, надрывно простонал:
— Как ты, милая? — холодные губы нежно коснулись бледной кожи девушки.
Глухо постанывая и трепыхая дрожащими слипшимися ресничками, девушка медленно повернула голову в сторону родного голоса.
— Аня, Анечка, это я… Женя, — принялся уточнять, осознав, что жена его просто не узнаёт.
Продолжая оглаживать слабую, свисающую в измождении, руку, он проникновенно заглядывал в любимые глаза.
Секунды превращались в минуты, и наконец края губ дрогнули в уставшей улыбке и Аня, едва шевеля устами, тихо прошептала:
— Женечка, у нас дочка… Как ты хотел… Как мы хотели.
Глаза нещадно защипало и по грубой щетинистой щеке мужчины скатилась дрожащая капля, оставляя за собой рваный влажный след.
— Женечка, она… она…
Мгновение… всего лишь жалкое мгновение и лицо Анны резко изменилось. Выразительные тёмные глаза вспыхнули маревом ненависти. Кривая гримаса продемонстрировала весь спектр болезненных эмоций, что сейчас безжалостно простреливали, всё ещё любящее, сердце. Хмуря брови, искажая красивые черты милого личика, «комкая» складками бледную кожу, она корчилась от боли. Нет, не от физической. От душевной. Услужливая память щедро накинула воспоминания минувшей ночи и девушка, сжимая до скрипа зубы, жалобно застонала: