С Мюллером посоветоваться? Так он не отвечает. Сколько ни пытался связаться, не получается. Достал, наверное, бедолагу-куратора неконтролируемым самоуправством; знаться со мной не хочет. Ну, и ладно. Как сказал чукча, утопив в проруби ружье.
Если мои видения касаются Дашки… А кого еще они могут касаться?
- Шарф одень! Вон тот, длиный! Шарф! Ша-а-арф!!– бубнил ей в ухо. Она поначалу послушно намотала на шею толстого лохматого вязаного удава, потом хмыкнула, стащила его, бросила на полку и выпорхнула на улицу, где от веселой декабрьской оттепели плакали сосульки, и с шелестом сыпался с крыш на тротуары подтаявший снег.
* * *
- Эй, симпатяшка, ты куда так рано?
Бритый наголо парень с татуировками на руках и шее цепко ухватил Дашку за локоть. Ухмыльнулся.
- Время детское; успеем развлечься.
Его дружки, стоящие неподалеку радостно заржали.
- Отойди! – пискнула Дашка, пытаясь высвободиться. – Я закричу!
И снова – дружное гоготание в три глотки, исторгающие к тому же ядреный перегар. Дашка попыталась ударить парня по голове сумочкой, но тот легко увернулся.
- Дерзкая?! Люблю таких! Заводит! Давай, сопротивляйся!..
- А ну отпусти ее, козел!! – рявкнул я. Татуированный скинхед повернулся в мою сторону.
- Ты еще кто?
Он меня видит??.. Он меня видит!!
Воспользовавшись заминкой, Дашка выскользнула из его клешни, остановилась на миг, оглянулась в немом изумлении, уставившись на меня глазами, огромными, как блюдца.
- Беги! – крикнул девчонке, и она, опомнившись, помчалась в сторону улицы, ярко освещенной фонарями и заполненной спешащими в предновогодних хлопотах людьми.
- Ну, все, чувак, ты – труп! – рыкнул скинхед.
- Чё, правда? – осклабился я. Сделал подножку и толкнул его в грудь. Парень упал задом в грязную лужу, завозился, заскользил, пытаясь подняться, но только намок и перепачкался. А еще через секунду сверху на него свалился шмат мокрого снега. Тонкая льдинка чиркнула лысого по шее, оставив крошечную царапину с выступившими из нее красными капельками.
Чем закончилась сцена доглядеть не успел. Заклубился белым эстрадным дымом бесконечный пол, лицо Мюллера, пылающее гневом, заслонило весь оставшийся мир.
- Ты что наделал?!
Он не орал на сей раз, не потрясал кулаками, говорил вообще чуть ли не шепотом, но впечатление создалось, что пол дрожит, и стены вот-вот рухнут. Стены! Которых даже нет! Зевс-громовержец!
- Что я наделал? – буркнул в ответ. – Спас подопечную.
- Ты не спас! Ты вмешался в судьбу! И изменил. Кардинально изменил!
- Да ведь тот гад поимел бы ее!
- Вот именно!! - Чего-о?!.. Так в этом, значит, все кино и заключалось? А в мою задачу входило привести девчонку к тому уроду, а потом стоять и любоваться?! Ты за кого меня принимаешь вообще?
- У каждого свое предназначение - в этом смысл жизни. У Дарьи Мельниковой оно – прежде всего стать матерью!..
- Иди ты, знаешь, куда со своей философией? – оборвал я. – Как же счастье? Радость, любовь? Тебе подобные понятия встречались? Они ничего не значат в сравнении с великой миссией?! В жопу такую миссию!
- Все, - покачал головой Мюллер. – Моё терпение лопнуло.
И бесконечный зал исчез. Все исчезло, - рассвирепевший куратор, облачный пол, даже свет. Свет тоже исчез. Почти. Я оказался в сероватом полумраке без дна и потолка. Единственное, что видел – это себя, и то размыто, словно сквозь горячий струящийся воздух. Хотя жарко не было. И холодно тоже.
- Эй! – крикнул. – Кто-нибудь есть?
С таким же успехом можно кричать в мешке с ватой. Голоса почти не услышал. Да и есть ли у меня голос? Хотя… Что-то от меня же осталось – вон, видно! Значит, и разговаривать вполне способен.
- Мюллер! – позвал. – Вернись! Я все прощу!
Никакой реакции. Ну, и ладно.
Пробовал двигаться, кувыркаться, плыть, но в сером киселе вокруг ничего не менялось и не ощущалось. Похоже, забросили меня в тот самый «карантин», которым куратор угрожал вначале.
Я декламировал стихи – благо успел прочитать и выучить немало! – пел песни народов мира, арии из опер. Орал ругательства, которые только мог припомнить, прочитал «Отче наш» раз сто для разнообразия – почему бы и нет? Ничего не изменилось.
Пробовал заснуть. Безрезультатно. Спать я разучился в бытность свою привидением. Даже глаза закрыть – и то проблема; все равно вижу те же струящиеся размытые контуры.