Здесь, судя по солнцу, пробивающему сквозь кроны деревьев, стоял летний полдень, тогда как у нас «там» было раннее декабрьское утро.
— Посиди, милок, — сказала, легко толкнув меня в грудь левой ладонью, Федора, одновременно придерживая меня правой рукой за левую руку.
Я качнулся и, переступив ногами назад, сел на пенёк.
— Не садись на пенёк. Не ешь пирожок, — пробормотал я и глубоко вздохнул.
— Это не из нашей сказки, — весело засмеялась старушка, и снова прошлась в танце, подбоченясь и притопывая ногами, обутыми, как уже было сказано раньше, в войлочные «сапожки».
Она, явно, была чем-то довольна.
Я же тупо смотрел себе под ноги и видел траву и муравьёв, ползающих вокруг пенька и вползающих в пенёк через какую-то щель.
— «У них там дом», — подумал я и оглянулся на другую «щель», но её там, где мы вошли в этот мир, не было.
Я заволновался. Сердце гулко застучало и голова загудела, как трансформаторная будка.
— Э-э! Милок! Ты куда⁈ — Взволновалась и старушка.
Она подскочила ко мне и, взяв меня своими маленькими ладошками за обе руки в районе пульса, заглянула мне в глаза.
— Смотри на меня! — Приказала она. — Мне в глаза!
Я посмотрел в её тёмные глаза и отключился.
Через несколько минут мы шли по откуда-то взявшейся тропинке. Федора что-то напевала типа: тра-ля-ля, и бежала впереди меня. Я уже полностью пришёл в себя, осмотрел лес, дышал ровно и глубоко, контролируя, по рекомендации Федоры, вдох-выдох.
— Тут не очень далеко, — в который уже раз повторяла она. — Можно было бы и в деревню сразу войти, но откачивать тебя прилюдно… Больно срамно. Такой богатырь и вдруг… хе-хе-хе… Тавось… — Она захихикала, а я почему-то покраснел.
— Какой я тебе богатырь? — Прошептал я.
— Самый взаправдашний, — прохрипела Федора.
Похоже, хриплость голоса у неё была натуральной. Звучало откровенно жутковато, но я уже, кхм, пообвыкся.
Вскоре, и вправду, появилась деревня из лачуг, похожих на землянкт, а за ней поля с какой-то созревшей зерновой порослью, похожей на овёс. Хотя… В своей жизни, кроме кукурузы и сои, зерновых культур я не видел. Растущими и вызревшими. Хотя, кажется, соя не зерновая, а бобовая культура. А расстояние для моих близоруких глаз слишком большое. Да и бог с ним…
В центре деревни стояло высокое деревянное сооружение, похожее на «амбар», покрытое соломой. Возле него собрались жители, все такого же невысокого роста, как и Федора.
— Это всё твои родичи. Здесь твой дом, Михась, — сказала Федора.
— Ещё бы понять, где это — «здесь»?
— Никто этого не знает. Поговори с Феофаном. Он здесь старейший. Вот возьми, — сказала старушка и передала мне «эфес». — Когда захочешь домой, просто представь место и сделай щель. Ну, ты видел, как… А меня увидеть захочешь, просто подумай, и я приду. Вон моя изба.
Она махнула рукой, но куда, я так и не понял, потому что смотрел на подходящего ко мне старца.
Подошедший ко мне, чуть склонил в приветствии голову, и, взяв меня за руку, повёл в «амбар», откинув рогожу, закрывавшую очень низкий, но широкий дверной проём.
Это оказался действительно, «амбар», или какое-то очень похожее на него место, потому что в самом центре лежала куча зерна, а по стенам стояли заполненные явно им же, мешки, Ну и пахло, соответственно, — зерном.
— Это пшеница. Остатки прошлогодние. Хороший был год. Да и этот, тоже. Грех пенять.
Феофан из нескольких мешков соорудил нечто похожее на кресло, и осторожно уселся, предложив мне рукой повторить.
Я сложил и себе сиденье, но без «спинки».
— Не лопнут? — Спросил я.
— Крепкие, — успокоил старец.
Я уселся. Он смотрел на меня спокойно и уверенно.
— Ты уже многое понял, Микаэль, но хочу сказать тебе главное. Мы не хотим, чтобы ты менял свою жизнь. Единственное, что мы просим, — остаться жить в том старом домике. Он, конечно, кажется тебе маленьким и неуютным, но это не совсем так. И главное — взять себе силу Матрёны Карловны. Сила не так велика, как у нас, ведь она жила в вашем мире, но и её жаль просто рассеять. Грядут тяжёлые времена. Они всегда наступают, как бы мы ни старались. И никто не знает почему. Да и тебе с этой силой будет легче жить. Вот увидишь. Ты не пожалеешь.
— А что это за сила? Колдовство, что ли? — Спросил я, примерно об этом думая, когда шёл по лесной тропинке. — Жаб есть или варить не надо будет? Или чего пострашнее делать?
— Мы не едим, — серьёзно сказал старец. — Всяк по-своему жаб использует. Кто-то для дурману колдовского лижет жаб, кто и в правду варит для зелий всяких. Хочешь — попробуй. Сам вскоре поймёшь, что тебе надо. Когда силу почуешь… Матрёна добрая была. Да ведь ты и сам знаешь. Она тебе пра-пра бабкой была. В ту вашу войну почти всю твою родню побило, как мы не старались отвести от них пули и снаряды. Никак не хотели они беречься. Что мужи, что девки. Вот и осталась Матрёна сначала с твоими батькой на руках, а потом и с тобой, когда и твои родители на этом… на «самолёте» погибли. Сила, вишь, не ко всякому идёт. Пыталась Матрёна поделиться с твоим батькой, ан нет. Не принял её Николя.