Бабушка была старенькой и от вокзала её везли на такси, потому, что от конечной остановки трамвая на «Баляева» в сопку было «переть» с километр. Да и здесь по району она ходила только до гастронома, расположенного на том же уровне. Владивостокские сопки были для всех приезжих Мишкиных родственников большой проблемой.
— Нашёл, говоришь? Значит, кто-то спёр и спрятал. Надо покласть на место, — сказала бабушка, отпуская ухо и снова крестясь.
— Она вмурованная была в бетонный блок, — заплакал Мишка. — Куда её класть?
— Красота какая! Спаси и сохрани, Святая Дева Мария! Оклад-то… Золото поди⁈ Свят-свят!
Оклад сиял в лучах заходящего солнца, прямиком бьющего в единственное окно маленькой квартирки.
— Ай, что Васенька скажет⁈ — Запричитала бабушка.
— Не говори ему, не показывай, — заканючил Мишаня, понимая только сейчас на какую круговерть событий он себя обрёк. Отец приходил с работы поздно, мог и ночью отправить его «отнести туда, где взял». И почему взрослые такие?
Но бабушка была доброй и, поверив внучку, корить его больше не стала, а положила драгоценность в чемодан, и вскоре увезла её в город Иман.
Прошло время, Мишаня вырос в Михаила, а бабушкин век закончился. И икона по завещанию вернулась назад к нему.
Держа в руках тяжёлую доску, обмотанную той же самой «тряпицей», на деле оказавшейся обрывком какого-то плотного шёлкового церковного одеяния с вышитыми золотом крестами и старославянскими буквами, Михаил не знал, что с ней делать.
Человеком он был не верующим, «комсомольцем и спортсменом». Жил с такими же далёкими от религии родителями, и на стену вешать её он никак не хотел. Продавать не хотел тоже, хотя предполагал, что стоить она должна прилично.
Мявкнул самодельный дверной звонок.
Подойдя к двери, Мишка глянул в дверной глазок и увидел Валерку, одноклассника и соседа, державшего в руках конверт с пластинкой.
Валерка «меломанил» и понемногу «фарцовал», поэтому ходил весь в «джинсе» с головы до пят. Их общий друг и сосед по дому Славка говорил, что «Валерка кручёный, как свинячий х*й» и был очень недалёк от истины.
Соседей не выбирают, и Мишка со вздохом отворил дверь, готовясь слушать бесконечные хвастливый трёп. У Валерки, по его словам, всегда всё было самое лучшее.
— «Даже дерьмо», — подумал Мишка и рассмеялся.
Валерка был на год старше его и старался доминировать. Мишке это не нравилось, и они часто дрались. Сейчас огонь соперничества вышел на новый уровень, уровень попсы и моды.
Мишка не стремился «соответствовать» новым веяниям, но постоянно «подзуживаемый» Валеркой «заводился», и был вынужден «подтягиваться под стандарты» моды.
— Ты глянь, что у меня есть! — С порога начал «друг». — Новая группа Яна Гиллана.
— Не люблю Гиллана. У меня новый «Рэйнбоу» «Лонг Лайф Рокнрол».
— А, херня! Мне не нравится Дио, — сказал Валерка, но глаза его заблестели.
Мишка помнил, как Валерка «усерался», доказывая ему год назад, когда только начинал «меломанить», что Рэйнбоу — это класс. А ведь Дио пел там с самого начала.
— Махнёмся? — Сказал Валерка.
— Махнёмся. До утра.
— О! А это что у тебя? — Спросил Валерка, увидев край оклада. — Икона, что ли⁈ Да ты офигел, Чижов! Это же подстатейный бизнес. Ценности старины. Спекуляция в особо крупных… От двух до семи лет с конфискацией имущества.
— Кто бы говорил! — Не выдержал Мишка.
— Я — в рамках штрафа. Дай посмотреть, — сказал он и отдёрнул шёлковую ткань когда-то красного цвета, полностью раскрыв икону. — Бля-я-я! Ты, Чиж, точно ох**л!
Мишке не хотелось рассказывать историю иконы, и он молчал, хотя язык и чесался. А с другой стороны, его тешило самолюбие, что он хоть в чём-то «переплюнул» такого ухаря, как его «дружбан».
Валерка хотел схватить икону руками, но Мишка крикнул: «Стой! Руками не трогать!», а потом завернул драгоценность в тряпицу и положил в выдвижной ящик «стенки» производства Иманской фабрики.
Они ещё болтали о чём-то, включили «Гиллана» на запись, но Мишка не мог дождаться ухода «друга». Ему показалось, что солнечные лучи высветили какую-то щель в деревянной основе иконы.
Едва выпроводив Валерку, Мишка снова достал наследство и стал разглядывать её нижний торец, но ничего необычного не видел. Достав большую отцовскую лупу, через которую тот разглядывал радиосхемы, и «цыганскую» швейную иглу, Мишка положил икону на подоконник и присел рядом на табуретку.
Покрутив доску и так, и эдак, он увидел едва заметный, тоньше волосинки, прочерк. Найдя его кончиком иглы, Мишка провёл ею по всей линии, и оказалось, что она имеет два излома к краю, как буква «п» с широкой верхней планкой. С обратной стороны основы была точно такая же линия.