С Пашей Чижов пересёкся, когда только появился в Питерском ФСБ. Его «откомандировали» помочь «правильным» коммерсантам в разборках с бандитами. В девяносто втором году Михаилу «стукнул» тридцать первый годок. И он вылез из таких Гонконгских передряг, что «рамсы» с российскими бандитами ему казались обычной беседой. Однако он ошибся. И без своего дара «убеждать» силой разума, он бы «налип за базар» и сам, и насадил бы «на кукан» коммерсантов.
Потом его не раз вызывали на беседы, пытаясь понять, что же он им такое сказал, что они, бандиты, «съехали с темы». Чижов не кололся, отмазываясь, типа: «Тема закрыта, и чего тогда порожняки гонять и поминать прошлое. Давайте лучше накатим». И накатывали, и накатывали. Чижов, был допущен к телу Питерского Боса и котировался, как лоббист интересов «бизнеса». Так они с Пашкой Бубновым и стали корешами на общем интересе.
Пашка стесняться Чижова перестал и сливал через него в областную «администрацию» «компру» на конкурирующие ОПГ[1], получая за это маленькие «нештяки» в виде госконтрактов и мелкого муниципального имущества.
После переезда Мишки в Москву они и здесь нашли общие интересы и общих «друзей». Время было бойкое и тревожное. Что тебя ждёт за следующим поворотом не знал никто, поэтому насыщались хищно тем, что Боги посылали.
— Михал Василич! Как я рад вас лицезреть! — Похоже, что искренне обрадовался «Бубен».
— Павел Всеволодович! А я-то как рад встретить в этом… Э-э-э… Богом забытом уголке, культурное лицо.
Паша видимой культурой в лице не блистал. Его скулы и челюсть были словно вырублены топором, а маленькие и покорёженные борьбой уши не добавляли изящество в форму шишковатой и перерубленной шрамом головы. Но выражался он иногда изыскано, имея один курс Питерского филфака. Паше было двадцать пять, но выглядел он на все сорок.
— Ой! Что это мы так чопорно⁈ Брысь отсюда! — Кинул он резко, вышедшему перед ним бугаю. — Пошлите же скорей в номера.
Он довольно заржал.
— Я заказал банкетный зал. С меню разберёмся на месте. Я не рискнул, зная вашу щепетильность, особенно к морепродуктам, сударь.
Слово «сударь» из уст Паши Питерского вылетело так непроизвольно и изящно, что Чижов приостановился.
— «Культурный всё же город Владивосток. Тут, наверное, воздух особый», — с умилением подумал Михал Василич, забыв о пяти заказных убийствах за полмесяца. И это только по «его», по «магической» линии.
Они сидели уже второй час и заканчивали вторую литровку британского самогона. За первый час Пашка рассказал все новости Владивостока и его окрестностей, про все убийства, в хронологическом порядке, расклад по «крышам» и их территориям.
Сейчас «Бубен» колотил себя в грудь и доказывал Михаилу, что он тут всех вертел, и порывался показать на чём именно. Чижов его не сдерживал, не имел такой привычки, но расстегнуть молнию у Пашки не получалось. Чижов видел, что в молнию изнутри попал кусочек туалетной бумаги, поэтому её и заклинило.
— Пора сворачиваться, — подумал Михал Василич. — А то вдруг достанет. Хм! Из широких штанин…
Обычно на «второй» Пашу влекло к бабам, поэтому пикантность и критичность ситуации усиливалась с каждым рывком за собачку брючного замка-молнии.
Чижов подозвал официанта и расплатился, а потом подозвал Пашкиного охранника.
— Слыш, браток… Мы уже сворачиваемся. Потихоньку кантуйте Паху в джип.
— Команды не было! — тихо рыкнул боец, и Чижов одобрительно хмыкнул.
— Ну чо, Пахан поехали⁈ — спросил Михал Василич.
— Поехали! — Заорал Паха.
Чижов махнул братве. Те бодро подхватили тело под руки и ловко вынесли его по лестнице вниз на улицу, ни разу нигде не зацепившись и без особого напряга.
— Сильна Питерская гвардия, — подумал Чижов.
Он махнул рукой в сторону такси.
— Свободен?
— А то, — сказал Мальцев, сидя за правым рулём праворульной «Тойоты Краун».
— Не убейся, с непривычки.
— Да я в… и не на таких ездил.
— Попутчика возьми!
— Не положено! — Сказал Мальцев со значением в голосе, но всё же притормозил возле Попова, вышедшего из кабака вслед за начальником.
Их троих пока поселили на конспиративной квартире. Как сказали, на пару дней.
— Где пара дней, там и пара недель, — подумал тогда Чижов, вспоминая бабушку Харитину.
«Тысячекоечная» жила по законам больницы, но не все пациенты им подчинялись. И речь тут не шла о всякой «околокриминальной» шелупони от мала до велика, качавшей права в приёмном покое. Там к этому уже были привыкшие и на угрозу позвонить «Билу», спрашивали: «Тебе набрать его номер? Или со своего телефона брякнешь?»