И сейчас я себе отдавал отчёт, что откровенно опасаюсь физической расправы. Я всегда боялся боли и от того почти всегда в этой жизни трусил. Сейчас я реально оценивал свои кондиции и тоже, хм, «поссыкивал». Почему и торопился удрать из Владивостока. А теперь?
Поняв, что погорячился, уведомив противников о своих действиях, я скривился. Они бы и так, конечно, узнали. Да они и знали, что это когда-нибудь произойдёт. Что кто-нибудь построит здесь высокий дом. Поэтому и хотели выкупить весь участок. Туда я шёл петушась, теперь я шёл домой и плевался, презирая себя за трусость и понимая, что фактически сел голой жопой на ежа…
Дом, однако, встретил меня триумфом. Веник обмёл мои чуни. Старая, самодельная вешалка-плечики предупредительно приняла куртку и отправилась с нею в стенной шкаф. Подлетела кружка с тёплым малиновым вином, а следом стакан с прохладной водичкой. Мисочки позвякивали что-то бравурно-веселящее. Ложки выбивали «барабанную дробь».
Я осмотрелся, и мановением руки собрав всю музыку в кулак, создал тишину и поклонился.
— «Дирижёр» — подумал я. — «Логист-дирижёр ты, а не богатырь».
Я залез на печь и, обняв подушки, снова заснул.
Сигизмунд Гершевич прибыл на раннем утреннем рейсе. Он выглядел сосредоточенным и внимательно осмотрел меня, пожимая руку.
— Не ожидал, не ожидал. Надо же, как бывает… — таинственно произнёс он.
— Вы о чём, командор? — удивился я, но шеф вроде, как и не услышал меня.
— Поехали. Покажешь «теремок»… Что не низок не высок.
В его словах мне послышалась незнакомая интонация.
Шеф разглядывал дом тщательно, пытаясь проникнуть в такие укромные места, как, например, «холодильник». Однако Дом от Сигизмунда Гершевича закрылся. Он спрятал свой блеск и лоск за нарочитой пылью, паутиной и «стариной».
Шеф ходил и похмыкивал, аккуратно и осторожно притрагиваясь к дверкам и предметам домашнего обихода.
Выйдя на закрытый с трёх сторон задний двор, и лишь мельком оглядев нависающие с двух сторон стены соседних зданий, он приблизился к скале, в которую упирался участок, и осторожно, как к горячей, приложил к ней ладонь правой руки. И тут же её отдёрнул, словно обжёгся.
— Подойди-ка сюда, Микаэль. Приложи руку. Чувствуешь?
Я подошёл и приложил. Я не чувствовал.
— Нет. А что?
Шеф посмотрел на меня грустно.
— Понятно. Закрылись. В сущности — правильно. Кто мы, и кто вы?
Я благоразумно молчал, не понимая на что он намекает.
— Значит, ты у нас теперь «Хранитель»? — Усмехнулся шеф.
— Я у ВАС «ЛОГИСТ». — Я выделил голосом три слова. — А сейчас — ещё и представитель компании по Дальневосточному региону.
— Ну да, ну да… — задумчиво проговорил шеф. — И ты, вот так, запросто, отдашь нам в пользование свой… Э-э-э-э… Дом.
— Но ведь пользоваться им буду Я и МОИ люди. — Слово «я» и «мои» я снова выделил голосом особо. — Так по договору…
— Да-да-да. Мы согласны. Но ведь ты понимаешь, что даже в случае частичного владения, мы… э-э-э… Частично владеем и его… э-э-э… Функциями.
— Отнюдь. Всеми функциями Дома владею только я. Либо кто-то по моему решению. О чём в договоре…
— Ну да, ну да. Ты сильно изменился, Май… Извини… Михаил.
— Кофе? — Спросил я, показывая на дом.
— Нет-нет. Давай закончим с формальностями, и я в аэропорт. У меня рейс на шестнадцать часов.
— Даже чаю не попьёте? — Спросил я, вспомнив ещё отцом любимый анекдот.
— Шутишь? Это правильно.
Мы подошли к стоящему посреди участка древнему дубовому столу, круглому, на витых ножках, накрытому выцветшей, но абсолютно чистой клеёнкой в едва заметную сине-зелёную клеточку. Шеф провёл по клеёнке ладонью и снова, словно обжегшись, отдёрнул её.
Он взял портфель, раскрыл и, достав папку с документами, положил её на стол. Однако шеф выглядел удручённым.
— Даже и не знаю, как сейчас себя с вами, Михаил вести?
— Всё остаётся, как прежде. Ничего не изменилось. Ни для кого. Ни для меня, ни для вас, ни для кого.
Честно говоря, я ничего не понимал, но держал «покер фэйс» и делал вид, что всё идёт по задуманному плану.
— Я понимаю. Спасибо вам. Вы не провожайте меня, Михаил. Такси уже вышло. Я сам доеду.
Шеф уехал, оставив меня в некотором недоумении.