***
Казалось бы, какими словами можно описать мрак. Ну, тьма и тьма. Ведь редко кто из людей видит ее такой, какова она здесь – холодная, отчаянная безысходность. Ледяные камни, от которых нет спасенья: они везде. Здесь нет ничего, кроме камней. Ни воды, ни света, кажется, что у тебя изъяли даже мысли. Впрочем, и мыслям тут не место – они замерзают от этой неподвижной мертвой темени. Она кажется звенящей. Её будто можно резать ножом. Но нет ни ножа, ни меча. Только когтистые лапы. Господин отобрал все: и оружие, и плащ, сотканный из темноты, силу, и кажется, даже разум, в котором были мысли о ней. Она маленькой теплой звездочкой улетела в свет. Ярость господина была сокрушительна. Он потерял счет времени, когда его рвали на куски, и затем воплощали снова из мрака, чтобы насытить чужую ненависть и злобу. А теперь он забыт здесь - в этом провале тьмы навечно. Ибо такова воля его властелина. И все, что ему остается - тратить бесконечное время на мольбы о смерти. У демонов нет души. А у него теперь, кажется, нет и сердца, ибо его в первую очередь вырвали у него из груди. Ведь сердце предало властелина, оно полюбило свою хрупкую жертву. Мысли… мысли бегут помимо его воли - сколько он уже здесь в Карцере Мрака? Неизвестно. Здесь нет времени, так же как и всего остального. Он даже умереть не сможет, ведь властелин обещал, что как только пытки этим ледяным мракам истощат его волю - и он будет рвать свою плоть в куски - смерть не придет к нему. Он будет умолять о ней как о милости, но властелина больше порадует его безумие. Он станет шутом в его дворе через несколько веков, когда спятит достаточно.
Это не было шорохом, или движением, или даже малейшим ветерком. Это было присутствием. Да-да, в этой тьме был еще кто-то. Он отчаянно завертел головой, пытаясь определить, что за ощущение… Он выставил перед собой лапу, как слепец, пытаясь на ощупь отыскать это нечто… через мгновение на ладони заплясала серебряная крупинка. Не пятнышко света, а крупинка, крошечнее песчинки. От нее исходил даже не свет, не сияние, легкий серебряный блеск. Она плясала на его ладони, а затем двинулась вперед по его когтям... он инстинктивно сделал за ней шаг. Затем еще один, еще… и тут она подпрыгнула наверх, а его вытянутая лапа наткнулась на скалистый уступ. Чуть выше была выемка, как раз для пальцев, чтобы подтянуться. Он попробовал, а крупинка уже плясала выше, показывая, куда хвататься следующей лапой. Этот медленный подъем в сердце Тьмы казался невозможным. Их окружал такой мрак, что движение казалось лишь топтанием на месте. Не единожды узнику казалось, что все просто бесполезно, - ничего нельзя изменить, все равно кругом мрак. Но серебряное зернышко кружилось над его головой, почти касалось его щек. И ему начинало казаться, что их коснулось что-то теплое… и огромные лапы продолжали цепляться за какие-то уступы, пользуясь скорее чутьем, чем зрением или осязанием.
Очередной раз, повиснув неизвестно где, он вдруг ощутил безумную усталость. Пошевелиться было огромным трудом, а вокруг только беспробудный мрак… огромные когти уже готовы были разжаться, чтобы отпустить тело обратно, чтобы только не чувствовать этой усталости. Как вдруг неизвестная сила заставила его поднять голову. Впереди брезжило серое пятно…
То, чего не могло быть – случилось. И у этой ночи мог быть рассвет. Его когти изодраны в кровь, его тело покрыто синяками, ссадинами, ноет от ушибов, но все, что ему важно - тот самый серый свет и еще светящаяся звездочка, которая теперь вела его еще выше. И вот уже из мрака проступили серые камни, острые, колющие, а впереди - неясный свет. Казалось бы, один рывок и вот оно! Он приготовился к прыжку… Оттолкнулся... и дальше было только ощущение полета… Бесконечного, плавного, почти в каком-то забытье… он помнил только, как над ним наклонилась маленькая девочка, разбойница с каштановыми волосами и фиалковыми глазами. Она поцеловала его в щеку. Глаза его закрылись...
***
Проснулся он от необычного звука. Тинь-тинь! Тинь-тинь! Открывать глаза не торопился, боясь снова очутиться во мраке. Но звук продолжался, насмешливый и веселый. Он осмелился отомкнуть веки. На него смотрела маленькая пичужка. Она любопытно склоняла голову с одно бока на другой: Тинь-тинь! Он огляделся. Постелью был зеленый мох. Мягкий, почти бархатный на ощупь. Кругом высились деревья, будто спящие в легкой дымке. Он поднял лапы и попытался закрыть ими глаза... поднося их к лицу, он увидел обычные человеческие пальцы. Грубоватые мозоли… но это были руки, обычные, как у всех людей, белые, никакой серой кожи. Он прижал их к глазам, не в силах сдержать душившее его изнутри незнакомое чувство . По щекам побежали теплые дорожки слез. Он уже забыл, что такое плакать, что такое чувствовать, что такое жить… Слово-то какое удивительное - ЖИТЬ! Не существовать цепным псом на черном поводке, а дышать полной грудью без боязни.
Через некоторое время мужчина в сером костюме легко встал со своего лесного ложа, откинул назад темные кудри. Его глаза чем-то отдаленно напоминали глаза дикого зверя. Он не торопясь, с осторожностью ступая, пошел по направлению к светлеющему краю неба. И вышел из леса вовремя, чтобы увидеть, как медленно и радостно выплывает навстречу новому дню яркое солнце.