Припарковав во дворе Монахова автомобиль, Пётр Алексеевич открыл дверь и вышел.
— Вы тут машину не ставьте, — произнесла взявшаяся из ниоткуда женщина.
— Почему? — наивно спросил журналист.
— Это моё место.
— В каком смысле, ваше?
— Я здесь ставлю свою машину, — путано начала объяснять женщина, — а вы поставили свой автомобиль под моими окнами. Убирайте его отсюда.
— Во-первых, я поставил автомобиль на проезжей части. А во-вторых, судя по вашей логике, из окна моей машины виден ваш дом, уберите его отсюда.
— Не надо мне хамить! — закричала женщина.
— Я вам не хамлю.
— Я здесь давно живу и постоянно ставлю на это место свой автомобиль, — начала истерить автолюбительница. — Это моё место.
— Вы его купили? Тогда покажите документы.
— Я здесь снег чистила, — голос женщины постепенно переходил на крик.
— Это очень полезно для здоровья, — произнёс журналист, закрывая машину.
— Сволочь, скотина, — орала женщина. — Понаехали тут.
Пётр Алексеевич не спеша шёл к подъезду историка под звук извергаемых проклятий и попутно думал о том, что в психиатрической больнице гораздо больше адекватных людей, чем на улицах. Во всяком случае от них знаешь, что ожидать.
Геннадий Викторович открыл дверь и сонно произнёс:
— О, живой, а я уж думал тебя психи съели. Ты чего на телефон не отвечаешь? Я тебе вчера целый день звонил.
— Рыбин твой телефон отобрал, — ответил Ручкин, заходя в квартиру.
— Да я уж знаю, дозвонился ему вчера.
— Ты знаешь, что у тебя очень странные соседи во дворе? — произнёс журналист раздеваясь.
— Да не обращай внимания, — буднично ответил историк, — я уже привык. Но ты лучше с ними не общайся, вдруг это заразно.
— Буду осторожен.
— Рассказывай, как всё прошло.
— Ген, без обид, сейчас два желания: сходить в душ и завалиться спать. А потом обязательно всё расскажу в мельчайших подробностях.
— Ну ладно, — обиженно произнес Монахов. — Ванная прямо, душ направо.
— Знаю.
Полдня Геннадий Викторович не находил себе места, сгорая от любопытства. Сначала он лежал, глядя в потолок, потом смотрел по телевизору однообразные, похожие друг на друга новогодние передачи. В обед он сходил за пивом, через час заказал роллы. Наконец Ручкин проснулся.
— Ну как спалось? — спросил историк, истекая слюной на роллы.
— Ужасно. Голова чугунная. Такое ощущение, что меня всю ночь били.
— Ладно, садись есть и рассказывай.
— О! В честь чего банкет? — радостно спросил Пётр Алексеевич, открывая пиво.
— Праздники же!
Первые минут десять Ручкин уничтожал еду и поглощал алкоголь. Монахов удивлённо смотрел на друга и старался не отставать, боясь, что ему ничего не достанется. Насытившись, журналист всё рассказал.
— Во дела, — произнёс историк, дослушав рассказ.
— Сам удивляюсь.
— И что думаешь делать?
— Не знаю, ты что скажешь?
— Хороший вопрос, — задумался Геннадий. — А ты уверен, что психически нездоровый Иванов не опаснее, чем раньше?
— Ну а какие у меня варианты? Убить его? Так я уже даже и не хранитель.
— Аветису надо звонить, — подвёл итог Монахов.
— А вот сейчас и позвоню, — произнёс журналист, достав телефон и набрав номер.
Ручкину понадобилось ровно пять минут, чтобы вкратце описать ситуацию.
— Петя, убей его, убей, доделай то, что я не смог сделать, — кричал в трубку старик.
— Аветис, при всём уважении к вам, я не могу просто взять и убить человека.
— Скажи мне, в какой больнице он лежит? Я прилечу, приеду и сам его убью.
— И как вы это сделаете, без кинжала?
— Я голыми руками его придушу. А лучше скажу тому человеку, которому ты отдал кинжал, чтобы он приехал и убил его.
— Кинжал служит для защиты, а не для нападения, — начал успокаивать Аветиса Ручкин. — И в конце концов ситуация неоднозначная. Не надо торопиться. Надо тщательно всё обдумать.
— Некогда думать, Петя. Зло не дремлет.
— Дремлет, ещё как. Своими глазами видел.