— Петя…
— Я перезвоню, Аветис, как только что-то решу, — закончил разговор Ручкин.
— Я всё слышал, — произнёс Монахов, глядя на молчавшего журналиста.
— Убить я его не могу, — задумчиво произнёс Пётр Алексеевич. — Да и не смогу. Фролу тоже рассказать нет возможности. Хотя я уверен, что он тоже будет разделять моё мнение. Ситуация патовая.
— Да, непростая. Предлагаю заказать пиццу, так как ты всё съел, и продолжить банкет. А утром что-нибудь решим. Мозгу нужна перезагрузка, — произнёс историк, звякнув бокалом.
Проснулся Пётр Алексеевич от того, что рядом кто-то громко пел. Он попытался пошевелить рукой, но не смог. Что-то его крепко держало. Открыв глаза, он начал озираться по сторонам. То, что он увидел вокруг, повергло его в шок. Он лежал в палате, привязанный к кровати.
— Где я? — прохрипел журналист. От волнения в горле пересохло.
Повернув голову направо, он увидел мужчину, лежащего на кровати и пускающего пузыри. Сглотнув слюну, чтобы хоть как-то смочить горло, он попытался встать, но не смог. Не давали привязанные руки. Снова кто-то запел. Теперь журналист мог определить, что звук доносится слева. Взгляну туда, он увидел другого мужчину, сидящего на кровати, обхватившего руками колени и раскачивающегося в такт песнопениям. Пел он что-то на немецком, точнее определить было нельзя в силу незнания этого языка.
— Где я? — ещё раз, но уже тихо проговорил Ручкин.
Мужчина слева только сильнее начал петь.
— Люди, ау! — начал кричать журналист. Ему стало страшно.
На шум подошла медсестра. Лицо её показалось знакомо. Она наклонилась над кроватью и произнесла:
— Чего орешь?
— Вы кто? Где я нахожусь?
— Здрасте, приехали. Как будто не помнишь?
— Нет, — ответил журналист и вгляделся в лицо медсестры. Его тут же прошиб холодный пот, а сердце бешено заколотилось. Это была Лариса Геннадьевна.
— Ну что зенки вылупил? — спросила она.
— Лариса Геннадьевна, вы зачем меня привязали?
— А чтобы ты не носился по отделению и не пытался всех зарезать.
— Я? — удивлённо спросил Ручкин. — Что вы несёте? Зачем вы меня привязали?
— Дурной ты человек, я тебе уже объяснила. А то бегал тут, кричал: я хранитель, я хранитель.
— Да развяжите меня, в конце-то концов, — закричал Пётр Алексеевич и попытался порвать верёвки.
— О, смотри, опять буянить собрался, — произнесла Лариса. — Сейчас доктора позову.
Медсестра удалилась, и Ручкин принялся оглядываться вокруг. Сомнений быть не могло: он находился в психиатрической больнице, в палате особого режима, привязанный к кровати. Но как он здесь оказался? Засыпал ведь в доме Монахова. Больной, находящийся слева, снова запел. Но уже на французском. «Надо же, полиглот какой», — подумал журналист. Зашёл врач. Пётр Алексеевич узнал его.
— Василий Иванович, что происходит? Что за нелепая шутка?
— Я смотрю, вы меня уже узнавать стали. Это хорошо, значит, идёте на поправку, — произнёс заведующий.
— Да что тут, чёрт возьми, происходит? — вновь закричал Ручкин и яростно забился, пытаясь встать.
— А может, и не идёте на поправку, — задумчиво произнёс психиатр.
— Развяжите меня, — успокоившись, произнёс журналист.
— Пока не могу. В целях безопасности других больных, медперсонала, да и, собственно, вашей.
— Хорошо, давайте поговорим.
— Давайте, — сказал Рыбин, усевшись на край кровати.
— Что я здесь делаю? — медленно и отчётливо проговорил Пётр Алексеевич.
— Вы находитесь на лечении, в психиатрической больнице, — с такой же интонацией ответил врач.
— Допустим. И как же я здесь оказался? Ведь мы с вами только утром расстались.
— Голубчик, мы не расстаёмся с вами уже три месяца.
— Какие три месяца? — вновь вспылил Ручкин. — Что вы несёте? Вы пьяны?
— Вы ничего не помните? — с лёгкой иронией спросил Рыбин.
— Нет.
— Это бывает. С другой стороны, то, что вы вышли из своего выдуманного мира, это уже прогресс, так что ничего, голубчик.
— Какого мира? Я вас не понимаю, объясните.
— Объясню. Вы попали ко мне в отделение три месяца назад с сильным галлюцинозом и бредом. Всё твердили про какую-то красную землю. Дальше состояние ваше ухудшалось, вы называли себя хранителем и даже умудрились однажды во время приёма пищи ткнуть ложкой в грудь нашего доктора, Самуила Степановича. В конце концов вас пришлось принудительно зафиксировать, чтобы вы никого, и себя в том числе, не покалечили. Но я смотрю, терапия дала положительный результат. Хотя, признаюсь, вы очень интересный случай.