Она допила горький, обжигающий кофе одним глотком, оставила на стойке несколько монет и молча пошла к выходу, снова под аккомпанемент десятка тяжелых взглядов.
Уже на улице, щурясь от серого, безрадостного света, она сделала глубокий вдох. Воздух свободы. Но свободы не было. Весь этот остров был тюрьмой, и она была в ней самой незащищенной заключенной.
Она обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на паб, который должен был стать источником информации, а стал символом ее полного поражения. И в этот момент она увидела его.
Артур Рейнс. Он стоял у противоположного конца площади и о чем-то тихо говорил со стариком-рыбаком, тем самым, что сидел в кресле у камина. Старик, которого звали Ангус, слушал его, почтительно склонив голову, и кивал.
Закончив разговор, Артур повернулся. Он увидел Ирис. Он знал, что она видит его. И он улыбнулся.
Это была не та теплая, обезоруживающая улыбка, которую он подарил ей вчера на крыльце особняка. Это была другая улыбка. Холодная, острая, всепонимающая. Улыбка паука, который смотрит на муху, бьющуюся в его паутине. Улыбка кукловода, который только что дернул за ниточки и остался доволен результатом.
И в этот момент Ирис поняла все. Ее изоляция не была случайностью. Враждебность островитян не была их собственным выбором. Это была тщательно срежиссированная операция, и дирижером ее был этот обаятельный, безупречный джентльмен. Он не просто знал, что она здесь. Он контролировал каждый ее шаг.
Глава 6
Улыбка Артура Рейнса, холодная и острая, как осколок стекла, преследовала Ирис всю дорогу обратно до особняка. Она отпечаталась на сетчатке ее глаз, выжгла свой след поверх унылого пейзажа Вдовьего Утёса. Это было не просто неприятное воспоминание; это было откровение, разделившее ее пребывание здесь на «до» и «после». До этого момента она боролась с призраками, с тенями вековой трагедии, с угрюмым хранителем маяка, который казался ей главным антагонистом этой пьесы. Теперь она знала, что у кукольного театра есть кукловод. И он был обаятелен, безупречен и только что продемонстрировал ей свою абсолютную власть над этим миром.
Она шла быстро, почти срываясь на бег, и влажная, прелая земля чавкала под ногами, словно пыталась удержать, засосать ее в свои холодные объятия. Ветер, ее вечный спутник на этом острове, выл в зарослях остролиста, но теперь в его голосе ей чудились не скорбь, а злорадное хихиканье. Ощущение постоянного наблюдения, которое она испытывала с самого прибытия, обрело источник. Это больше не были скалы или старые дома; это были глаза Артура Рейнса, невидимые, но вездесущие. Он не просто знал, что она здесь. Он контролировал каждый ее шаг. Стена молчания в пабе была возведена по его приказу. Враждебность рыбаков была отражением его воли. Этот остров был не просто клочком суши. Это было его феодальное владение.
«Ты всегда будешь цепляться за подачки от сильных мужчин, потому что сама ничего не стоишь», — прошептал в голове до боли знакомый, ядовитый голос Дэмиена.
Ирис сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Нет. Не в этот раз. Кофе и фонарь, которые Артур принес ей в первый день, не были актом доброты. Это был ход в игре. Он оценивал ее, прощупывал, демонстрировал свою роль «доброго хозяина», чтобы усыпить ее бдительность и сделать свой удар, свою демонстрацию силы, еще более сокрушительным. Он играл с ней, как паук с мухой, попавшей в его паутину.
Особняк Вэнсов встретил ее мертвой, оглушительной тишиной, которая теперь казалась еще более зловещей. Это была не просто тишина заброшенного дома; это была тишина ловушки. Она захлопнула за собой тяжелую дубовую дверь, и звук эхом прокатился по огромному холлу, окончательно отрезая ее от внешнего мира. Холод, застойный и мертвый, тут же обнял ее, проникая под тонкий кардиган.
Паника, холодная и липкая, попыталась подняться по горлу, но Ирис задавила ее в зародыше. Страх был роскошью, которую она не могла себе позволить. Она приехала сюда за работой, за последним шансом вырваться из болота долгов, но теперь ставки выросли до предела. Речь шла уже не о деньгах и не о репутации. Речь шла о выживании.
Она прошла в кабинет прапрадеда, единственное место в этом доме, где она чувствовала не только тлен, но и присутствие разума, борьбы. Дневник Амелии Гинсман лежал на столе, хрупкий островок правды в океане лжи. «Боюсь, Элиас слишком доверяет нашему третьему... Его амбиции могут погубить нас всех». Имя третьего было вырвано, но теперь Ирис знала его. Рейнс. Сто лет назад его предок погубил и Вэнса, и Гинсмана, а сегодня его потомок пытался сделать то же самое с ней.