Тишина, наступившая после, была абсолютной, оглушающей. А за ней пришла темнота. Непроглядная, бархатная, поглотившая и комнату, и остатки ее надежды. Она осталась одна, в мертвом доме, с испорченными продуктами, без света и без малейшей возможности покинуть этот проклятый остров. И в этот момент шторм обрушился на Вдовий Утёс со всей своей первобытной яростью.
Глава 7
Темнота, обрушившаяся на Ирис, была не просто отсутствием света. Она была субстанцией. Густая, бархатная, первобытная, она затопила комнату, поглотив остатки тепла и надежды. Тишина, наступившая после агонии генератора, тоже была абсолютной, но недолгой. Спустя мгновение ее разорвал рев шторма, который теперь, без отвлекающего тарахтения мотора, казался голосом самого хаоса.
Ирис застыла за столом, не смея пошевелиться. Ее единственным ориентиром в этом небытии был прямоугольник окна, который лишь изредка, во время особенно ярких вспышек молнии, на долю секунды вырывался из мрака, чтобы снова утонуть в нем. Ветер бился в стекла с яростью обезумевшей птицы, и весь старый дом отвечал ему — стонал, скрипел, вздыхал, словно огромное, умирающее животное. Сквозняк, гулявший по коридору, приносил с собой запахи: вековой пыли, сырого камня и чего-то неуловимо сладковатого, как аромат увядших цветов, забытых в пустой комнате на десятилетия.
Холод перестал быть просто ощущением. Он стал врагом, живым, осязаемым, который проникал под одежду, вползал в каждую клетку тела. Ирис обхватила себя руками, но это не помогало. Она была одна. В ловушке. В мертвом доме, на острове, который хотел ее извергнуть, посреди бушующего океана.
«Ты всегда будешь нуждаться в ком-то, чтобы тебя спасать», — прошептал голос Дэмиена, на этот раз почти сочувственно, словно констатируя очевидный факт.
Паника, которую она так долго сдерживала, начала подниматься из глубины живота ледяной, тошнотворной волной. Воздух вдруг стал плотным, тяжелым, его не хватало для вдоха. Она смотрела в непроглядную темноту, и единственной мыслью, стучавшей в висках, было: «Все кончено». Ее упрямство, ее решимость, вся ее броня, которую она так тщательно выстраивала всю жизнь, — все это рассыпалось в прах перед лицом этой первобытной, безразличной силы. Она потерпит поражение не потому, что ее сломят люди, а потому, что ее убьет стихия.
Она просидела так, кажется, вечность, слушая какофонию бури и какофонию собственного страха. Но потом сквозь панику начало пробиваться что-то другое. Злость. Горячая, спасительная злость. На этот остров. На Оливера Гинсмана с его мрачными пророчествами. На Артура Рейнса с его паучьей улыбкой. На Дэмиена с его ядовитым шепотом в ее голове. И, главное, на саму себя — за эту минуту слабости, за готовность сдаться.
Нет. Не в этот раз. Она не замерзнет насмерть в этом проклятом доме. Она не станет еще одной вдовой этого Утёса, пусть и вдовой собственной надежды.
На ощупь, спотыкаясь о невидимую мебель, она добралась до своей сумки. Фонарь. Маленький, изящный фонарик, который дал ей Артур. Его луч был тонким и слабым, он выхватывал из темноты лишь небольшие, дрожащие фрагменты реальности, но это было лучше, чем ничего. Это был свет.
Она накинула непромокаемую куртку, которую, к счастью, взяла с собой, и решительно пошла к выходу. Если этот остров хотел ее убить, он должен был сделать это в честном бою.
Едва она приоткрыла тяжелую дубовую дверь, как ураганный порыв ветра едва не сбил ее с ног, швырнув в лицо пригоршню ледяных, колючих капель. Снаружи был ад. Небо и море слились в единую ревущую, чернильную массу. Дождь лил не струями — он падал сплошной стеной.
Прикрывая фонарь рукой, Ирис выбралась на крыльцо. Генератор, бесполезный кусок ржавого металла, стоял в нескольких метрах, темнея на фоне бушующей стихии. Она подошла к нему, и ее ботинки тут же увязли в раскисшей земле.
Она ничего не понимала в двигателях. Но она видела, как пытались завести мотор старой лодки на озере, куда они ездили с отцом в детстве. Нужно было дергать шнур. И она начала дергать.
Это была отчаянная, почти безумная борьба. Промокшая до нитки, она снова и снова тянула за скользкий шнур. Ледяная вода стекала по волосам, за шиворот, по рукам. Пальцы закоченели и не слушались. Двигатель отвечал ей лишь глухим, мертвым молчанием. Она испачкалась в мазуте, поцарапала руки об острый край кожуха. Она кричала на него, на этот упрямый механизм, выплескивая всю свою ярость и все свое отчаяние, но ее крики тонули в реве ветра.
Она поскользнулась, упала коленями в холодную грязь, но тут же поднялась и снова принялась за свое. Она не знала, сколько прошло времени. Минуты растянулись в вечность. Она полностью выбилась из сил. Последний рывок был совсем слабым, почти безвольным. Она опустила руки, понимая, что проиграла.