Глава 2
Его слова, тихие и весомые, как удар волны о скалу, повисли в стылом воздухе причала. Оливер Гинсман развернулся и пошел прочь, не оглядываясь, его широкая спина в простой фланелевой рубашке казалась несокрушимой стеной. Он не шел — он отступал в свою крепость, в свое одиночество, оставляя ее одну под пристальными, тяжелыми взглядами рыбаков.
Ирис осталась стоять на шатких, скользких досках, чувствуя, как холод пробирается под тонкий кардиган и впивается в самую душу. Это был не просто холод погоды; это был холод отчуждения, стена, которую остров воздвиг вокруг себя и каждого своего обитателя. Она была чужой, нарушительницей, живым напоминанием о трагедии, которую здесь предпочитали похоронить под слоем ила и молчания. Ветер, пахнущий солью и гниющими водорослями, трепал выбившиеся из узла пряди ее волос, хлестал по щекам.
«Ты всегда будешь нуждаться в ком-то вроде меня, чтобы направлять тебя, потому что сама ничего не стоишь», — прошептал в ее сознании ядовитый голос Дэмиена.
Ирис сжала кулаки с такой силой, что коротко остриженные ногти впились в ладони. Нет. Не в этот раз. Она не уедет. Она не позволит этому острову и его угрюмому хранителю сломить ее. Она поставила на эту поездку все: последние деньги, остатки репутации, хрупкую веру в собственный талант. Отступить сейчас — значило признать, что Дэмиен был прав. Что она — вечная студентка, играющая в искусство, пустышка.
Она перекинула через плечо сумку-портфель, поправив на лацкане старинную серебряную брошь-перо, и, не глядя на рыбаков, решительно зашагала по причалу к острову. Дорога, едва заметная тропа, уходила вверх, теряясь в зарослях колючего остролиста и вересковых пустошах.
Каждый шаг был усилием. Влажная, прелая земля чавкала под ногами, а ветер выл в трубах редких, приземистых домов, словно скорбя по кому-то. Остров никогда не молчал. Его главный голос — это ветер, второй — вечный, медитативный рокот моря у подножия утесов. Тишина здесь была не отсутствием звука, а его оглушительным напряжением. Ирис шла почти час, ориентируясь по карте, которую прислал ей юрист. Вокруг не было ни души. Только она, ветер и это всепроникающее ощущение наблюдения, будто сами скалы, покрытые лишайниками, как старческими пятнами, следили за каждым ее шагом.
И вот, наконец, она его увидела. Особняк Вэнсов.
Он стоял на отшибе, на краю утеса, и выглядел как памятник оклеветанной семье. Время здесь не просто остановилось — оно сгнило. Разросшиеся, скрюченные деревья обступали дом со всех сторон, их ветви, как костлявые пальцы, царапали грязные окна. Особняк был погружен в вечный сумрак. Он казался не заброшенным, а мертвым.
Ирис толкнула тяжелую, рассохшуюся калитку. Та ответила протяжным, мучительным стоном. Во дворе царил хаос. Она подошла к парадной двери, сделанной из почерневшего от времени дуба. Медная ручка в форме головы льва была покрыта зеленой патиной. Ирис вставила в замок старый, ржавый ключ, который ей прислали вместе с документами. Он повернулся с громким скрежетом, словно ломали кости.
Дверь поддалась, и в нос ударил густой, сладковатый запах тлена. Аромат вековой пыли, истлевших тканей, высохшего дерева и холодной сажи из давно нетопленых каминов. Под этим доминирующим запахом угадывались ноты мышей и сырости, идущей из подвала. Ирис шагнула внутрь, и дверь за ней захлопнулась с глухим, окончательным стуком, отрезая ее от мира.
Она оказалась в огромном холле. Воздух был настолько неподвижен, что казался плотным, его было тяжело вдыхать. Сквозь мутные стекла высокого окна пробивался тусклый серый свет, выхватывая из полумрака призрачные силуэты мебели, укрытой белыми саванами. Шорох осыпающейся штукатурки прозвучал в мертвой тишине оглушительно. Ирис сделала шаг, и старая половица под ногой застонала, как от боли.