И вот теперь она здесь. Ирис Вэнс. Она пришла со своим законом, со своей жаждой справедливости, со своей уверенностью. Она хотела очистить имя своего предка, не понимая, что для этого ей придется разрушить хрупкий мир, который семья Гинсманов строила на молчании и страхе сто лет. Его враждебность была защитой. Он защищал не ненависть, он защищал завет. Он защищал покой мертвых от живых, которые не знали, какую бездну хотят разбередить.
Внезапный звук, резкий, царапающий, нарушил тишину маяка. Он донесся снаружи, пробившись сквозь шум ветра. Скрежет металла о металл, а затем — мучительный кашель умирающего механизма.
Оливер подошел к узкому окну, выходившему на материковую часть острова. Взял с подоконника тяжелый морской бинокль, его верного спутника в долгие часы одиночества, и поднес к глазам.
Оптика мгновенно приблизила картину, сделав ее резкой и ясной. Там, у почерневшего от времени особняка Вэнсов, стояла она. Ирис. Она склонилась над старым, ржавым генератором, который Артур Рейнс, в своем показном великодушии, наверняка велел ей не трогать. Ее тонкая фигура в нелепом кардигане казалась отчаянно хрупкой на фоне громадного, умирающего дома и надвигающейся бури.
Она снова и снова дергала за шнур стартера. Двигатель отвечал ей парой конвульсивных всхлипов и снова затихал. Ее волосы растрепались, пряди хлестали по лицу. На щеке темнело пятно мазута. Она выглядела упрямой, злой и совершенно потерянной.
Оливер смотрел на нее, и внутри него боролись два чувства. Часть его, та, что дала клятву деду, испытывала мрачное удовлетворение. Вот. Вот что бывает с теми, кто не слушает предупреждений. Пусть мерзнет. Пусть поймет, что этот остров не для нее. Пусть убирается к черту на утреннем пароме, если он вообще сможет прийти в такую погоду.
Но другая его часть, та, которую он прятал даже от самого себя, почувствовала укол. Не жалости. Нет. Чего-то другого. Он, как никто другой, знал этот генератор. Знал его капризы, его слабые места. Он мог бы завести его с закрытыми глазами за тридцать секунд. Он видел, что она делает не так, и это знание вызывало почти физический дискомфорт.
Она была проблемой. Чужой проблемой, которую он не хотел решать. Но она была проблемой на его острове. А он был его хранителем. Это въелось в его кровь, в его кости. Он отвечал за все, что здесь происходило. Он не мог позволить, чтобы «эта женщина из Вэнсов» случайно сожгла особняк или замерзла насмерть у него на пороге. Это принесло бы сюда людей с материка. Полицию. Журналистов. Вопросы. Это разрушило бы хрупкий кокон изоляции, в котором он жил.
Он опустил бинокль. На его лице, обычно непроницаемом, как гранитные скалы Утёса, промелькнуло выражение, которое никто не видел уже много лет. Не злость. Не раздражение. А тень глубокого, почти отеческого беспокойства.
Глава 4
После ухода Артура Рейнса тишина особняка Вэнсов стала еще более плотной и давящей. Она больше не была просто отсутствием звука; она обрела вес, текстуру, заполнив собой пространство, как вода заполняет трюм тонущего корабля. Ирис стояла посреди огромного холла, прижимая к себе сумку. Обещанный Артуром человек так и не пришел чинить генератор, и теперь, когда серый дневной свет начал медленно густеть, превращаясь в синие сумерки, холод в доме стал не просто фоном, а главным действующим лицом. Он просачивался сквозь щели в рамах, поднимался от каменных плит пола, сочился из темных, нетопленых каминов. Ирис чувствовала, как он пробирается под тонкий кардиган, оседая на коже ледяной пленкой.
«Всегда будешь цепляться за подачки от сильных мужчин, потому что сама ничего не стоишь», — прошептал в голове знакомый, ядовитый голос Дэмиена.
Она резко тряхнула головой, отгоняя наваждение. Нет. Она приехала сюда не за подачками, а за работой. За последним шансом вырваться из болота долгов и доказать, в первую очередь себе, что ее жизнь — это не череда провалов.
Нужно было начинать. Работа была единственным лекарством от страха и сомнений.
Она решила начать с кабинета прапрадеда. Если где-то и могли сохраниться ценные бумаги или личные вещи, то именно там. Комната встретила ее тем же запахом тлена, что и весь дом, но здесь к нему примешивались новые ноты: аромат старой кожи, которой были обиты кресла, едва уловимый дух книжного клея и холодный, мертвый запах сажи из огромного камина. Сквозь мутное стекло высокого окна пробивался тусклый свет, выхватывая из полумрака призрачные силуэты мебели, укрытой белыми саванами.