Ирис стянула чехол с массивного письменного стола из темного дуба. Облако пыли взметнулось вверх, заплясав в столпе света, как рой потревоженных духов. Стол был пуст, если не считать старой бронзовой чернильницы, покрытой зеленой патиной, и нескольких окаменевших перьев. Она методично, с точностью реставратора, привыкшего работать с хрупкими артефактами, начала выдвигать ящики. Ее движения были точными и экономными.
Первые ящики были полны разочарований: пожелтевшие счета, высохшие сургучные печати, стопки бумаги, превратившейся в труху от сырости. Ничего, что имело бы хоть какую-то ценность. Отчаяние начало подступать к горлу холодной, тошнотворной волной. Что, если она не найдет здесь ничего? Что, если вся эта поездка, вся ее отчаянная ставка — просто глупость?
Она потянула за ручку нижнего правого ящика, но тот не поддался. Заперт. Или его заклинило от влаги. Ирис обошла стол, пытаясь найти способ его открыть. Она провела рукой по гладкой, холодной поверхности, и ее пальцы, натренированные замечать малейшие несоответствия в текстуре, нащупали едва заметную щель в декоративной резьбе на боковой панели. Это не было похоже на трещину. Слишком ровный край.
Она надавила. Ничего. Тогда она вспомнила привычки своего отца, инженера, который верил, что у каждой проблемы есть логичное, механическое решение. Она снова надавила, но на этот раз не прямо, а слегка сдвинув панель в сторону. Раздался тихий щелчок, и запертый ящик стола плавно выехал вперед на несколько сантиметров.
Сердце заколотилось о ребра, как птица в клетке. Она медленно выдвинула ящик до конца. Он был почти пуст. На дне, обитом выцветшим бархатом, лежал всего один предмет.
Это был небольшой томик в обложке из тисненой кожи, когда-то темно-зеленой, а теперь выцветшей до цвета морской тины. Кожа потрескалась на сгибе, как сухая земля, а крошечный латунный замочек был сломан — словно секрет больше не мог или не хотел оставаться взаперти. Ирис взяла его в руки. Предмет был холодным, но казался живым. Она открыла его.
Плотные, пожелтевшие страницы пахли не только пылью, но и чем-то еще — сухой лавандой и едва уловимой нотой ванили, признаком распада старой бумаги. Аккуратный женский почерк покрывал страницы. Чернила местами выцвели до сепии, но на некоторых страницах нажим пера был сильнее, буквы почти прорывали бумагу, словно их выводила рука, сжатая от страха или отчаяния. На первой странице стояло имя: «Амелия Гинсман».
Ирис замерла. Гинсман. Фамилия ее врага. Жена смотрителя маяка, того самого, чья халатность погубила ее прапрадеда. Зачем Джулиану Вэнсу прятать в тайнике дневник жены своего убийцы? Абсурд.
Дрожащими от холода и волнения пальцами она начала листать страницы, вчитываясь в выцветшие строки. Большая часть записей была посвящена бытовым мелочам: погоде, здоровью детей, ценам на муку. Но потом ее взгляд зацепился за знакомое имя.
«12 июня 1888 года.
Сегодня у нас снова был Джулиан Вэнс. Он принес нашему младшему деревянную лошадку, которую вырезал сам. Элиас смеется, что у гениального инженера руки золотые во всех смыслах. Они часами сидели над чертежами в сарае. Когда они говорят о своем проекте, у обоих горят глаза. Я никогда не видела своего мужа таким счастливым и полным надежд. Джулиан — не просто его партнер, он стал для него настоящим другом, братом, которого у него никогда не было».
Ирис перечитала строчки еще раз. И еще. Слова не укладывались в голове. «Партнер»? «Друг»? Это противоречило всему, что она знала, всей истории ее семьи, построенной на трагедии и предательстве. Столетняя ненависть, впитанная с молоком матери, оказалась… ошибкой? Ложью?
Она лихорадочно листала дальше, и с каждой страницей фундамент ее мира трещал и осыпался. Дневник был полон теплых, почти восторженных упоминаний ее прапрадеда. Амелия описывала его ум, его доброту, его мечту дать острову неиссякаемый источник энергии. Она писала об их общем с Элиасом деле, о заложенном фундаменте лаборатории, о надеждах на будущее, которое они должны были построить вместе.
Это было невозможно. Этого не могло быть. Это разрушало все. Если они были партнерами и друзьями, то что же произошло в ту роковую ночь?
Она дошла до последних записей. Тон Амелии резко изменился. Надежда сменилась глухой, подспудной тревогой.