Выбрать главу

— Это они тебя кормят, — объяснил Шуршик. — Души. Которые в книгах. У каждой есть что-то своё, что она помнит из жизни. А здесь, в бункере, эти воспоминания становятся явью. Ешь, не бойся. Это не обман.

Леонтий Андреевич ел и удивлялся. Яблоки пахли детством, хлеб — той самой буханкой, которую мать (или не мать, а нянька?) дала ему в последний раз перед пожаром. Он плакал, но ел. Надо было жить.

На четвёртый день случилось то, чего он ждал и боялся.

Он писал очередную главу своих воспоминаний — о том, как в сорок третьем, мальчишкой, тайком читал запрещённые книги в разбомбленном здании, — когда перо остановилось само собой. Буквы на странице поплыли, сложились в новые слова:

«Открой окно. К тебе гость»

Леонтий Андреевич удивился: в бункере не было окон. Но Шуршик вдруг засуетился, забегал, запыхтел:

— Я не звал! Честно! Это не я!

— Кто тогда?

— Не знаю... но кто-то сильный. Очень сильный. Он ломится снаружи.

И тут стена бункера... растаяла.

Не обвалилась, не рухнула, а именно растаяла, превратившись в кисельный туман. И из этого тумана вышел человек.

Старый, очень старый. Даже старше Леонтия. Совершенно седой, сгорбленный, в длинном сюртуке XIX века. Он опирался на трость и смотрел на Леонтия Андреевича глазами, полными такой глубины, что в них можно было утонуть.

— Здравствуй, сынок, — сказал старик.

Леонтий Андреевич узнал голос. Он слышал его во сне, в шёпоте страниц, в шорохе переплётов. Голос отца.

— Этого не может быть, — прошептал он.

— Много чего не может быть, — отец улыбнулся и шагнул ближе. — А оно есть. Садись, не бойся. Я не призрак. Я — память. Самая сильная часть меня, которую я успел спрятать в книге до пожара. Я ждал тебя сто двадцать лет.

Леонтий Андреевич сел на ящик, потому что ноги отказали. Отец опустился напротив, на груду одеял, и положил трость на колени.

— Ты хорошо всё сделал, — сказал он. — Я горжусь тобой.

— Я ничего не сделал, — глухо ответил Леонтий Андреевич. — Библиотеку снесли. Книги сожгли. Я спрятал только горстку.

— Ты спрятал главное. — Отец обвёл рукой бункер. — Здесь души. Здесь память. Здесь то, ради чего стоило жить. Остальное — только бумага и краска. Больно, но это правда.

— Я не хочу такой правды.

— Знаю. — Отец вздохнул. — Я тоже не хотел, когда понял, что дом горит и я не выйду. Но правда не спрашивает, хотим мы её или нет. Она просто есть.

Они молчали долго. Шуршик забился в угол и даже не дышал — только глаза горели в темноте.

— Зачем ты пришёл? — спросил наконец Леонтий Андреевич.

— Попрощаться. И сказать главное. — Отец подался вперёд. — Ты должен закончить книгу. Дописать до конца. Все свои воспоминания, все мысли, всё, что считаешь важным. А потом...

— Потом?

— Потом ты ляжешь рядом с ней. И уснёшь. Навсегда. Но не умрёшь — останешься в ней. Как я. Как другие. Ты станешь частью Летописца.

Леонтий Андреевич молчал. Он знал, что это будет. Знал с того самого дня, как Шуршик впервые рассказал про отца. Но слышать это вслух было всё равно страшно.

— А если я не хочу? — спросил он тихо.

— Хочешь, — улыбнулся отец. — Ты всегда хотел. Просто боялся признаться. Всю жизнь ты искал семью, дом, место, где тебя примут. И ты нашёл. Здесь. В этой книге. В этих стенах. Зачем тебе уходить?

Леонтий Андреевич посмотрел на стеллажи с книгами. Они слабо светились в полумраке. Тысячи огоньков — тысячи душ, которые ждали его.

— Я останусь с ними, — сказал он. — Но не сейчас. Сначала допишу.

— Конечно. — Отец поднялся. Трость стукнула о каменный пол. — Я буду ждать тебя там, на страницах. Мы ещё поговорим. Теперь у нас вечность.

Он шагнул к стене, которая снова стала каменной, и растворился в ней. Только лёгкий запах старой бумаги и ванили остался в воздухе.

Леонтий Андреевич долго сидел неподвижно. Потом взял перо, обмакнул в чернила и написал на чистой странице:

«Сегодня я видел отца. Он сказал, что гордится мной. Я не знаю, заслужил ли я это. Но я постараюсь. Я допишу всё до конца»

Книга ответила теплом. И где-то в глубине страниц послышался тихий, одобрительный шёпот.

— Шуршик, — позвал Леонтий Андреевич.

Пыльный человечек подполз ближе.

— Сколько у меня времени?

— Сколько напишешь, — ответил Шуршик. — Книга будет держать тебя, пока ты пишешь. А когда допишешь последнее слово...

— Я усну.

— Да.

Леонтий Андреевич кивнул. Посмотрел на стопку исписанных листов. Ещё много. Очень много. Вся жизнь.