— Тогда надо работать, — сказал он и склонился над книгой.
Шуршик тихонько завозился в углу, устраиваясь поудобнее. За стеной выл ветер, но здесь, в бункере, было тепло и спокойно.
Горела керосиновая лампа. Шуршали страницы. Память становилась вечностью.
Старый
Неделя прошла в непрерывном писании.
Леонтий Андреевич почти не спал и не ел — только пил воду, которую приносил Шуршик, да иногда жевал яблоки, появляющиеся на страницах. Он писал, писал, писал. Детство, войну, голод, первую любовь, библиотеку, тысячи читателей, которые приходили и уходили, оставляя частицы себя в книгах.
Летописец рос. Чистые страницы появлялись сами собой, и старик заполнял их одну за другой. Иногда ему казалось, что он слышит голоса — они подсказывали слова, правили ошибки, добавляли детали, которые он забыл. Книга писала себя сама, а он был только инструментом.
Шуршик сидел рядом и молчал. Только иногда, когда Леонтий Андреевич слишком долго не отрывался от бумаги, протягивал ему кружку с водой.
На седьмой день что-то изменилось.
Леонтий Андреевич писал о том, как в пятидесятых восстанавливали библиотеку после войны, как он сам таскал кирпичи и книги, спасённые из развалин. Перо вдруг заскрипело, чернила перестали ложиться на бумагу, и на странице проступили другие слова — не его, чужие, написанные острым, злым почерком:
«Хватит. Ты занимаешь слишком много места»
Леонтий Андреевич отдёрнул руку. Страница пожелтела на глазах, края её начали тлеть.
— Шуршик! — крикнул он.
Но Шуршик уже стоял рядом, бледный, как сама смерть.
— Это он, — прошептал пыльный человечек. — Старый. Он решил действовать.
Страницы Летописца сами собой перелистнулись на начало, туда, где были записи столетней давности. Текст на них менялся прямо на глазах — буквы складывались в новые слова, слова — в новые предложения. Книга переписывала свою историю.
«Я был первым, — читал Леонтий Андреевич. — Я пришёл в эту библиотеку, когда она только открылась. Я читал здесь каждый день. Я любил эти книги больше жизни. А он, — буквы стали красными, — он сжёг меня. Запер в горящем доме и ушёл. Спасал свои книги, а меня бросил»
— Это неправда, — прошептал Леонтий Андреевич. — Отец не мог...
«Мог. Ещё как мог. Я был его другом. Я пришёл предупредить о пожаре. А он запер дверь, чтобы я не мешал спасать книги. И я сгорел. Заживо. Слышишь? ЗАЖИВО!»
Страница вспыхнула — не по-настоящему, а призрачным, холодным пламенем. Леонтий Андреевич отшатнулся.
— Это ложь, — раздался голос отца из глубины книги. — Я никогда...
— Заткнись! — заорал Старый. Голос его шёл отовсюду — из каждой страницы, из каждого переплёта. — Ты лгал сто двадцать лет! Но теперь я скажу правду!
Книга задрожала. С полок посыпались другие тома. Шуршик забился в угол, закрыв голову руками.
— Что тебе нужно? — крикнул Леонтий Андреевич, перекрывая шум.
Тишина. Резкая, мёртвая тишина.
А потом из страниц Летописца начал выползать человек.
Он был страшен. Обгоревший, чёрный, с кожей, похожей на спекшуюся бумагу. Глаза горели углями, а изо рта шёл дым. Он выполз, встал на ноги (там, где должны были быть ноги, чернели обугленные культи) и уставился на Леонтия Андреевича.
— Ты, — прохрипел он. — Сын палача.
— Мой отец не был палачом.
— Был. — Старый шагнул вперёд. Воздух вокруг него плавился. — Я пришёл спасти его. Я узнал, что его хотят сжечь вместе с домом — революционеры, черносотенцы, какая разница? Я прибежал ночью, кричал, стучал. А он открыл дверь, впустил меня... и запер. Сказал: "Прости, но книги важнее". И ушёл спасать свои сраные фолианты.
— Этого не может быть. Отец был...
— Твой отец был одержим книгами. Как и ты. Как и все вы, хранители. Люди для вас — пыль. А книги — всё. Я сгорел из-за его любви к бумаге.
Старый подошёл вплотную. От него несло гарью и смертью.
— Я ждал в книге сто двадцать лет. Ждал, когда ты придёшь. Чтобы сказать: ты такой же. Ты тоже бросил людей ради книг. У тебя не было семьи, не было друзей, не было ничего, кроме этой пыльной дыры. И ты счастлив, что умираешь здесь. Потому что книги для тебя — семья. А люди — никто.
Леонтий Андреевич молчал. Потому что в словах Старого была правда. Горькая, страшная, но правда.
— Да, — сказал он тихо. — Ты прав. Я выбрал книги. И я не жалею.
Старый замер.
— Что?
— Я не жалею, — повторил Леонтий Андреевич. — Книги — это люди. Это их мысли, чувства, души. Я не выбирал бумагу вместо людей. Я выбирал людей, которые остались в бумаге. Потому что они не умеют умирать. А ты... ты просто озлобился. Ты не хочешь правды. Ты хочешь мести.