Жилец с седьмого стеллажа
Чайник закипел и тут же замолчал, будто испугался нарушить тишину. Леонтий Андреевич заварил крепкий черный чай — единственную роскошь, которую он себе позволял, — и вернулся в читальный зал. Книга лежала на том же месте. Она не исчезла, не превратилась в пыль, не оказалась сном.
Он поставил кружку на конторку, поправил очки и снова открыл фолиант.
Теперь, при свете настольной лампы, он смог рассмотреть его лучше. Переплет был не просто старым — он был древним. Таким переплетам полагалось лежать в музеях под стеклом, а не пылиться на полках захолустной библиотеки. Леонтий Андреевич осторожно понюхал корешок. Запах озона усилился, но теперь к нему примешивалось что-то еще. Дым. Настоящий, горький дым сгоревшей бумаги.
— Ты горела, — прошептал он. — Тебя пытались сжечь.
Книга не ответила. Но страницы сами перелистнулись, открыв то место, где замерли буквы вчера.
История мальчика со свечой продолжалась.
...Он бежал по коридору, сжимая в руке обгоревший том. За спиной трещало пламя, пожирающее отцовскую библиотеку — лучшую во всем уезде. Мальчик знал, что спасает не просто книгу. Он спасает душу. Свою или чужую — он еще не понимал. Главное — успеть. Главное — не оглядываться...
Текст обрывался. Дальше шли страницы, густо залитые чернилами, словно кто-то в ярости замазывал слова, не желая, чтобы их прочли.
Леонтий Андреевич отхлебнул чай. Руки дрожали.
— Это же наш город, — сказал он вслух. — Уездная библиотека была на Большой Дворянской. Сгорела в девятьсот пятом. Я читал в хрониках.
— Вранье, — раздалось из темноты.
Старик вздрогнул так сильно, что чай пролился на блюдце.
Из прохода между седьмым и восьмым стеллажом, где книг никто не брал уже лет тридцать, вышел человек. Точнее, существо, отдаленно напоминающее человека. Оно было маленького роста, горбатое, одетое в нечто среднее между балахоном и старым библиотечным халатом. Лица почти не было видно из-за копны седых, спутанных волос, но глаза... глаза светились желтым, как у кошки, поймавшей отблеск огня.
— Вы кто? — голос Леонтия Андреевича сел окончательно. — Как вы сюда попали? Библиотека закрыта!
— Я тут живу, — прошамкало существо, подходя ближе. — Третью сотню лет живу. А ты, Леонтий, только спишь здесь. Это разные вещи.
Существо протянуло корявую, покрытую странными наростами руку к книге.
— Не трогать! — Леонтий Андреевич, сам от себя не ожидая такой смелости, заслонил фолиант. — Это фонд! Спецхран! Без акта списания...
Существо остановилось и вдруг... рассмеялось. Скрипуче, но не злобно. Скорее устало.
— Акт списания, — повторило оно. — Забавный ты человек. Думаешь, эта книга подчиняется вашим актам? Её сто лет назад списать пытались. Огнем. Видишь, не вышло.
Оно присело на корточки (или на то, что заменяло ему ноги) и заглянуло Леонтию Андреевичу в глаза.
— Меня зови Шуршик. Так меня первый библиотекарь прозвал, еще при царе. Я здесь за порядком слежу. Чтобы книги не дрались по ночам, чтобы мыши чернила не пили, чтобы... — он покосился на фолиант, — чтобы ОНА не проснулась раньше времени.
— Кто — она?
— Книга, глупый. — Шуршик сплюнул на пол, но плевок оказался просто скомканной бумажкой. — Это не просто книга. Это Летописец. Таких мало осталось. Она сама пишет себя. Судьбы людские записывает. Кто умрет, кто родится, кто город спалит дотла. Всё там есть. И про тебя есть.
Леонтий Андреевич почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он схватился за стеллаж, чтобы не упасть.
— Про меня?
— А ты думал, зачем она тебе явилась? — Шуршик почесал голову, и оттуда посыпалась труха. — Ты — последний. Когда ты уйдешь, библиотеку снесут. А вместе с ней — все души, что здесь хранятся. Она не хочет умирать. Она выбрала тебя, чтобы ты её спас. Или погубил.
— Как? — выдохнул старик.
— Прочти до конца. Там всё написано. Только осторожно. Летописец правду говорит, но правда эта — как огонь. Обжигает.
Шуршик поднялся и, шаркая, двинулся обратно во тьму между стеллажами.
— Постой! — крикнул Леонтий Андреевич. — Кто тот мальчик? Со свечой?
Тишина. А потом из темноты донеслось:
— А ты в зеркало давно смотрелся, Леонтий? В старое, что в коридоре висит? В него правда иногда видна.
Шаги затихли. Только где-то в глубине библиотеки скрипнула половица и хлопнула дверь, которой там никогда не было.
Леонтий Андреевич стоял посреди зала, сжимая в руках кружку с остывшим чаем. За окном окончательно рассвело, и серый городской пейзаж казался теперь почти уютным. Почти безопасным.