Выбрать главу

Он посмотрел на книгу. Страницы снова перелистнулись сами собой, открыв чистый лист в конце.

Прямо на глазах на нем начали проступать буквы. Медленно, словно их выводила невидимая рука:

«Леонтий Андреевич, 2026 год. Сегодня он узнал про Шуршика. Сегодня он испугался. Но это только начало. Потому что завтра...»

Дальше текст не дописался. Будто книга ждала, что будет завтра на самом деле.

Старик захлопнул фолиант, запер его в сейф, где обычно хранил инвентарные книги, и сел на койку. Сердце колотилось где-то в висках.

Завтра. Что будет завтра?

Он подошел к старому трюмо в коридоре, в которое не смотрелся уже лет пять (потому что незачем — все морщины и так знал наизусть), и вгляделся в мутное стекло.

Оттуда, из глубины зеркала, на него смотрел не он. Мальчик лет двенадцати в гимназической форме. Мальчик держал в руках обгоревшую книгу и плакал. А за его спиной полыхал огонь.

Зеркало помутнело еще сильнее, и видение исчезло. Вместо него на Леонтия Андреевича смотрел усталый, испуганный старик с дрожащими руками.

Он отошел от зеркала и сел на койку.

— Значит, не вранье, — прошептал он в тишину опустевшего зала.

Где-то в глубине библиотеки Шуршик довольно потер свои корявые ручки. Ночь обещала быть интересной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Отражение

Ночь в библиотеке никогда не бывает полностью тёмной.

Лунный свет пробивался сквозь огромные окна, выхватывая из мрака корешки книг. Они поблёскивали золотым тиснением, как глаза ночных зверей. Леонтий Андреевич не спал. Он сидел на койке, накинув на плечи старый байковый халат, и смотрел на дверцу сейфа, где лежала книга.

Спать не хотелось. Хотелось забыть.

В зеркало он больше не подходил. Но видение не отпускало — мальчик в гимназической форме, огонь, обгоревшая книга стояли перед глазами всякий раз, стоило их закрыть.

В два часа ночи, когда тишина стала совсем невыносимой (даже Шуршик не шуршал), Леонтий Андреевич встал, нашарил тапки и подошёл к сейфу. Пальцы сами набрали код — дата его рождения, другой он никогда не использовал.

Дверца открылась.

Книга лежала внутри и... слабо светилась. Тихо, едва заметно, как гнилушка в лесу. Леонтий Андреевич достал её. Тёплая. Почти горячая.

Он отнёс фолиант на конторку, включил лампу и открыл там, где остановился в прошлый раз.

Чистый лист, на котором книга начала писать про него самого, теперь был заполнен до половины:

«Леонтий Андреевич, 2026 год. Он боится зеркал. И правильно делает. Потому что мальчик из 1905 года — это не просто мальчик. Это...»

Дальше шла пустота. Но буквы дрожали, словно хотели проявиться, но что-то мешало.

— Что это? — прошептал старик.

— Это твоя память, — раздалось из-за спины.

Леонтий Андреевич обернулся. Шуршик сидел на верхней полке стеллажа, свесив ноги в бесформенных обмотках, и грыз сухарь (откуда в библиотеке сухари — загадка).

— Слезьте оттуда, — устало сказал старик. — Упадёте. Разобьётесь. Кто вас хоронить будет?

— Меня нельзя разбить, — Шуршик спрыгнул вниз с лёгкостью кошки, хотя ростом был с ребёнка. — Я из книжной пыли и читательских слёз. Упаду — рассыплюсь и соберусь заново. А вот ты — другое дело.

Он подошёл к конторке и ткнул корявым пальцем в книгу.

— Видишь, буквы не пишутся? Это потому что ты сам не помнишь. А книга ждёт. Она не врёт. Если ты забыл — она молчит. Но рано или поздно вспомнишь. Придётся.

— Что я должен вспомнить?

Шуршик вздохнул так тяжело, что с соседней полки слетела пыль.

— Садись, Леонтий. Разговор долгий.

Они устроились на продавленном диване в углу читального зала — единственном месте, где можно было сидеть, не рискуя провалиться в дыру. Шуршик забрался с ногами, поджав их под себя, и заговорил:

— Ты думаешь, ты всегда был стариком? Что родился в этом городе, ходил в школу, потом в институт, потом сюда пришёл работать и застрял? Это правда. Но не вся.

— А какая — вся?

— А вся — вот какая. — Шуршик посмотрел ему прямо в глаза. — Ты родился в девятьсот четвёртом. В этом городе. В доме на Большой Дворянской. Твой отец был владельцем лучшей частной библиотеки во всей губернии. Ты научился читать раньше, чем ходить. И ты любил книги больше, чем людей.

Леонтий Андреевич хотел возразить, но слова застряли в горле. Потому что где-то в глубине памяти, в самом тёмном углу, куда он никогда не заглядывал, что-то шевельнулось.