— Папа! — закричал мальчик. — Папа, беги!
Отец покачал головой. И вдруг шагнул вперёд, прямо сквозь огонь. Полыхнуло так сильно, что мальчик зажмурился. А когда открыл глаза — отца уже не было. Только пепел кружился в воздухе, оседая на книгу, на руки, на лицо.
Мальчик стоял посреди улицы, сжимая Летописец, и не понимал, почему никто вокруг не спешит тушить пожар. Почему люди бегут в другую сторону. Почему мир не рухнул сию секунду.
А потом он увидел свои руки. Детские, маленькие. Они держали книгу. И эти же руки... были в крови. Не в своей. В чужой.
— Ты не виноват, — услышал он голос. — Ты просто хотел спасти.
Мальчик обернулся. Рядом стоял странный человечек, похожий на сгусток пыли и теней. Он смотрел на него с бесконечной печалью.
— Кто ты? — спросил мальчик.
— Я тот, кто будет ждать тебя, — ответил человечек. — Через много лет. В библиотеке на окраине. Ты придёшь, когда придёт время. И тогда ты всё вспомнишь.
— А сейчас?
— А сейчас ты забудешь. Так надо. Иначе не выживешь.
Человечек щёлкнул пальцами, и мир вокруг поплыл, смешался, превратился в белую пелену...»
Текст обрывался. Дальше шли чистые страницы.
Леонтий Андреевич сидел неподвижно. Чай давно остыл. За окном начался дождь — первый осенний ливень, холодный, злой. Капли барабанили по стеклу, стекали мутными ручьями, и в них, как в том самом зеркале, отражалось что-то далёкое и страшное.
— Я убил отца, — прошептал старик одними губами.
— Нет.
Шуршик сидел на подоконнике, вжавшись в угол, чтобы не намокнуть. Дождь его, кажется, не трогал — капли проходили сквозь него и стекали по стеклу.
— Ты не убивал. Ты спас книгу. А отец... отец выбрал сам.
— Но руки... там было написано про руки...
— Это кровь няньки, — тихо сказал Шуршик. — Она выносила тебя и упала, прикрыв своим телом. Осколок стекла. Она спасла тебя, Леонтий. А ты просто держал её за руку, пока она умирала. Тебе было год. Ты не мог этого помнить. Но книга запомнила.
Леонтий Андреевич закрыл лицо руками. Плечи его тряслись. Он не плакал — он просто не мог дышать от нахлынувшего чувства, которое нельзя было назвать одним словом. Горе? Облегчение? Боль? Всё сразу.
— Почему я не помнил? — глухо спросил он.
— Потому что так надо было. — Шуршик спрыгнул с подоконника и подошёл ближе. — Ты бы сошёл с ума, если б помнил. Дети так устроены — они забывают самое страшное. Иначе не выживают. А ты должен был выжить. Ты должен был дожить до этого дня.
— Зачем?
— Затем, чтобы прочитать до конца. — Шуршик кивнул на книгу. — Там ещё есть страницы. Листай.
Леонтий Андреевич вытер глаза рукавом (рубашка всё-таки промокла от слёз) и перевернул страницу.
Дальше шла его жизнь.
Сухим, бесстрастным языком книга описывала всё: детдом, школу, институт, первую (и единственную) любовь, которая не сложилась, потому что он всё время думал о книгах, а не о женщинах. Работу в библиотеке. Годы, десятилетия. Тысячи прочитанных книг. Сотни читателей, которых он давно забыл. Одиночество. Старость.
— Она всё знает, — прошептал он.
— Она и есть ты, — ответил Шуршик. — Твоя память. Твоя душа. То, что ты не мог вспомнить, хранилось здесь. Ждало.
Последняя страница была чистой. Совсем чистой, даже без намёка на буквы.
— А это что? — спросил Леонтий Андреевич.
— А это то, что будет, — Шуршик вдруг заёрзал, засуетился. — То, что ты выберешь сейчас. Книга не пишет будущее сама. Она ждёт, когда ты его сделаешь.
— Я? — старик усмехнулся. — Какой из меня творец будущего? Я даже из дома выхожу раз в неделю за хлебом.
— Ты — хранитель. Последний. — Шуршик встал напротив, и впервые Леонтий Андреевич увидел его глаза ясно — без тени, без пыли. Они были человеческими. Грустными и очень старыми. — Ты должен выбрать: остаться или уйти. Библиотеку снесут через месяц. Это уже решено, бумаги подписаны. Книги вывезут в другие фонды, рассортируют, потеряют. А эту... эту сожгут. Потому что она не подчиняется обычным правилам. Её нельзя просто убрать на полку. Она или живёт с хранителем, или умирает.
— Я не могу забрать её домой, — растерянно сказал Леонтий Андреевич. — У меня комната в общежитии. Соседи — алкоголики. Они сожгут её в первый же день, чтобы согреться.
— Значит, оставайся здесь.
— Здесь нет отопления зимой! Я замёрзну насмерть!
Шуршик улыбнулся. Впервые за всё время — широко, открыто, почти по-детски.
— А кто тебе сказал, что ты должен выжить? — спросил он. — Ты и так прожил почти восемьдесят лет. Ты видел всё, что можно было увидеть. Теперь у тебя есть выбор: умереть в тёплой постели, забытый всеми, или умереть здесь, с книгой, и остаться в ней навсегда.