— Остаться в книге? — не понял старик.
— Ты читал про отца. Он там. Не телом — душой. Каждое слово, которое ты прочитал о нём — это он. Он жив, пока ты помнишь. И пока книга хранит его память. Если ты останешься с ней до конца, ты тоже там останешься. Навсегда. В каждой строчке, в каждом листе. И тот, кто прочитает эту книгу через сто лет, будет знать тебя. Понимаешь?
Леонтий Андреевич молчал долго. Дождь за окном стихал, переходя в мелкую морось. Где-то в городе гудели машины, играла музыка из открытого окна, смеялись дети. Обычная жизнь. Чужая. Далекая.
— А если я уйду? — спросил он.
— Книга умрёт. Ты умрёшь позже, в больнице, от воспаления лёгких или просто от старости. И никто не вспомнит ни тебя, ни твоего отца, ни эту библиотеку. Через двадцать лет здесь будет парковка или супермаркет. И никто никогда не узнает, что в этом месте жили души.
Шуршик замолчал.
Леонтий Андреевич посмотрел на книгу. Потом на стеллажи, уходящие в темноту. На окно, за которым догорал серый день. На свои руки — старые, уставшие, но всё ещё способные держать книгу.
— У меня есть месяц? — спросил он.
— Да.
— И всё это время я буду читать? Перечитывать?
— И писать, — кивнул Шуршик. — Чистые страницы в конце — для тебя. Ты можешь дописать себя сам. Всё, что захочешь оставить. Воспоминания, мысли, глупости всякие. Всё, что сочтёшь важным.
Леонтий Андреевич кивнул.
— Хорошо, — сказал он просто. — Тогда мне понадобятся чернила. И перо. Настоящее, гусиное, как в старину. Шариковая ручка такую бумагу испортит.
Шуршик просиял. Буквально — от него пошло слабое свечение, тёплое, золотистое.
— Я достану, — пообещал он. — Я всё достану.
И исчез. Растворился в воздухе, оставив после себя только лёгкое облачко пыли, медленно осевшее на пол.
Леонтий Андреевич остался один. Он закрыл книгу, погладил её по потёртому корешку и улыбнулся.
— Ну что, — сказал он тихо. — Будем знакомиться заново. Только теперь по-настоящему.
За окном выглянуло солнце. Робкое, осеннее, но настоящее. И в его лучах пылинки в читальном зале танцевали как безумные — сотни, тысячи маленьких душ, которым больше некуда было спешить.
Непрошенные гости
Неделя пролетела как один день.
Леонтий Андреевич погрузился в книгу с головой. Он читал её с утра до ночи, делая перерывы только на чай и короткий сон. Шуршик сдержал обещание — принёс гусиное перо, чернильницу и даже настоящий сургуч со свечой («На всякий случай, — пояснил он. — Мало ли что запечатать захочется»).
Чистые страницы в конце книги ждали. Но Леонтий Андреевич не спешил. Сначала он хотел узнать всю историю своей семьи, прочитать каждую строчку, которую отец оставил в этом фолианте. А отец оставил много.
Днём Леонтий Андреевич читал, а по ночам писал. Медленно, коряво, непривычно — гусиное перо оказалось штукой капризной. Но постепенно рука привыкла, и буквы ложились на бумагу ровнее. Он писал о своём детстве в детдоме, о первой книге, которую прочитал сам (это были «Мёртвые души» — ирония судьбы), о войне, которую пережил мальчишкой, о голоде, о холоде, о работе.
Шуршик сидел рядом и иногда комментировал:
— Это не пиши, скучно.
— Это допиши подробнее, интересно же.
— А про любовь почему молчишь? Была же любовь.
Леонтий Андреевич отмахивался, но про любовь всё-таки написал. Коротко, стесняясь собственных слов, но написал.
А на восьмой день в библиотеку пришли люди.
Леонтий Андреевич услышал их ещё за полквартала — громкие голоса, стук каблуков, смех. В его тихом мире эти звуки резали слух, как ножом по стеклу.
— Шуршик, спрячься, — шепнул он.
— Я всегда спрятан, — донеслось из-за стеллажа. — Ты главное книгу прикрой. Не для чужих глаз.
Леонтий Андреевич накинул на фолиант старую газету (какую чудовищную небрежность! но иначе нельзя) и сел за конторку, изображая обычную рабочую позу.
Дверь распахнулась без стука.
Вошли трое. Молодые, шумные, уверенные в себе. Впереди — женщина лет тридцати в строгом костюме и очках в красной оправе. За ней двое мужчин в касках (строители, что ли?) и ещё одна девушка с планшетом, которая сразу начала что-то записывать, даже не поздоровавшись.
— Леонтий Андреевич? — женщина говорила громко, будто он был глухим. — Я Марина Сергеевна, отдел культуры. Мы с вами по телефону говорили на прошлой неделе. Помните?
Он помнил. Разговор был короткий и неприятный — его уведомляли о сносе здания и просили подготовить документы для передачи фондов.