— Помню, — сухо ответил старик.
— Вот, мы пришли с комиссией. Нужно оценить состояние помещений и объём работ по вывозу книг. Вы нас проведёте?
Леонтий Андреевич медленно поднялся. Колени противно скрипнули, и девушка с планшетом едва заметно поморщилась.
— Библиотека всегда открыта для посетителей, — сказал он. — Только у нас тихо. Придётся говорить шёпотом. Книги не любят шума.
Мужчины в касках переглянулись. Марина Сергеевна натянуто улыбнулась:
— Да, конечно. Мы постараемся.
Они пошли по залам. Леонтий Андреевич медленно вёл их, показывая стеллаж за стеллажом, раздел за разделом. Девушка с планшетом записывала цифры, щёлкала счётчиком, бормотала что-то про кубометры и тонны.
В читальном зале Марина Сергеевна остановилась.
— А здесь что?
— Читальный зал, — пожал плечами старик. — Тут читают.
— Я вижу. — Она подошла к конторке. — А это что за книга? Под газетой.
Леонтий Андреевич похолодел. Сердце забилось где-то в горле.
— Инвентарная книга, — соврал он на удивление спокойно. — Туда записывают новые поступления. Старая, ещё советская. Не представляет ценности.
Марина Сергеевна протянула руку, чтобы снять газету.
— Не надо, — сказал Леонтий Андреевич.
Она обернулась. В её глазах мелькнуло что-то — то ли любопытство, то ли подозрение.
— Почему?
— Там... — старик лихорадочно соображал. — Там мыши погрызли. Опасно. Инфекция.
Девушка с планшетом отшатнулась. Мужчины в касках неуверенно переступили с ноги на ногу. Марина Сергеевна помедлила, но руку убрала.
— Ладно. Потом разберёмся. Приедет бригада, всё опишут, упакуют. Ваша задача — подготовить списки. Особо ценные экземпляры отметите отдельно.
— Все экземпляры ценные, — тихо сказал Леонтий Андреевич.
— Вы меня поняли. — Она говорила так, будто не слышала его. — Через две недели приедет фура. Начнём вывоз.
— А куда?
— В центральное хранилище. Часть — в школы, часть — на макулатуру. Ветхое и невостребованное спишем.
Леонтий Андреевич покачнулся. Ему показалось, что стены дрогнули. Где-то в глубине библиотеки что-то упало — то ли книга, то ли Шуршик выражал своё возмущение.
— На макулатуру? — переспросил он.
— Постановление министерства. Освобождаем фонды от устаревшей литературы. Не волнуйтесь, экспертиза проведена. Ничего ценного там нет.
Она говорила о книгах так, будто речь шла о мусоре. О старом хламе, который пора выкинуть. Леонтий Андреевич смотрел на неё и вдруг понял: она не злая. Она просто не видит. Для неё книга — это бумага, переплёт, инвентарный номер. А то, что внутри — мысли, чувства, души — это невидимо. Этого для неё не существует.
— Хорошо, — сказал он. — Я подготовлю.
— Отлично. — Марина Сергеевна уже шла к выходу. — Через две недели будьте на месте. И документы приготовьте.
Дверь захлопнулась. Голоса стихли вдалеке. И снова наступила тишина — та самая, ватная, привычная.
Леонтий Андреевич подошёл к конторке, снял газету. Книга лежала спокойно, но на обложке, там, где было тиснёное дерево, появилась новая деталь: маленькая красная точка у корней. Будто капля крови.
— Слышала? — спросил он.
Книга не ответила. Но страницы чуть дрогнули, перелистнулись на чистый лист в конце, где Леонтий Андреевич писал свои воспоминания. И там, внизу страницы, появилась новая строчка, выведенная дрожащим, незнакомым почерком:
«Они придут за мной. Не отдавай»
— Это ты? — прошептал старик. — Отец?
Тишина.
Но страница под рукой стала тёплой, почти горячей. И Леонтий Андреевич вдруг отчётливо понял: он не один. В этой книге действительно живёт душа. Не одна — много. Все, кого он читал эти дни, все, чьи истории впитала в себя бумага за сто с лишним лет.
Они боялись. Они не хотели умирать.
Шуршик появился бесшумно — сел на подоконник и обхватил колени руками.
— Видал? — спросил он.
— Видал.
— Что думаешь?
Леонтий Андреевич долго молчал. Потом взял перо, обмакнул в чернила и написал под строчкой отца:
«Не отдам. Обещаю»
Буквы на миг вспыхнули золотом и погасли. Книга выдохнула — Леонтий Андреевич явственно ощутил тёплое дуновение, пахнущее ванилью и старой бумагой.
— Теперь ты тоже часть её, — тихо сказал Шуршик. — Слово, данное книге, нерушимо. Ты связал себя с ней навсегда.
— Я знаю, — ответил старик. — Я согласен.
За окном темнело. Две недели до приезда фуры. Четырнадцать дней, чтобы решить судьбу тысячи душ.