Леонтий Андреевич открыл книгу на том месте, где остановился вчера, и продолжил читать. Теперь уже не просто историю — теперь он читал голоса. И некоторые из них он начинал узнавать.
Ночной разговор
Две недели пролетели как один миг.
Леонтий Андреевич почти не спал. Днём он разбирал фонды, составлял списки, делал вид, что готовится к передаче книг. Ночами он читал Летописец и писал. Писал много, торопливо, будто боялся не успеть. Гусиное перо давно сменилось обычной ручкой — перо не выдерживало такого темпа, да и чернила кончались. Но Шуршик приносил новые откуда-то из своих тайников.
Книга менялась. С каждой исписанной Леонтием страницей она становилась толще — чистые листы появлялись сами собой, будто бумага росла под пальцами. И голоса... голоса звучали всё отчётливей.
Иногда по ночам Леонтий Андреевич слышал шёпот. Множество голосов читали вслух то, что он написал днём. Они обсуждали, спорили, смеялись. Однажды он отчётливо расслышал женский смех — молодой, звонкий, счастливый. И заплакал, потому что понял: это смеётся его мать, которую он никогда не знал.
Шуршик в такие моменты сидел тихо, как мышка, и только смотрел своими печальными глазами.
— Ты как? — спросил он однажды ночью.
— Я... — Леонтий Андреевич задумался. — Я никогда не был так счастлив. Странно, да? Я умираю, я потерял дом, я скоро потеряю библиотеку, а я счастлив. Впервые в жизни.
— Это потому что ты нашёл семью, — просто сказал Шуршик. — Настоящую. Ту, что не предаст и не умрёт, пока ты помнишь.
За день до приезда фуры случилось то, чего Леонтий Андреевич боялся больше всего.
Он сидел за конторкой и перечитывал последние записи отца — те, что были сделаны перед самым пожаром. Почерк отца был красивым, старомодным, с завитушками. Он писал о сыне, о книгах, о страхе за будущее. И вдруг одна фраза заставила сердце остановиться:
«Я спрятал часть себя в книге. Но не всю. Самое главное — в тайнике. Если Летописец найдёт недостойный, тайник откроется сам. И тогда... лучше не думать, что тогда. Я надеюсь, мой сын найдёт это первым. Но если нет — да хранит Господь всех нас»
Леонтий Андреевич перечитал три раза.
— Шуршик! — позвал он. — Шуршик, ты здесь?
Тишина. Впервые за всё время Шуршик не отозвался.
Старик встал, прошёлся по залу. Никого. Даже намёка на пыльный силуэт.
— Шуршик, это не смешно!
Ни ответа.
Леонтий Андреевич вернулся к книге, но буквы вдруг поплыли перед глазами. А когда снова стали чёткими, текст изменился. Вместо слов отца там было написано:
«Он ушёл. Его забрали. Если хочешь вернуть — ищи тайник. Время пошло»
Почерк был незнакомым — острым, злым, торопливым.
— Кто ты? — спросил Леонтий Андреевич вслух.
Страницы сами перелистнулись на чистый лист, и на нём проявилось:
«Тот, кто хочет жить. Тот, кому надоело сидеть в темноте. Верни Шуршика — и я скажу, где тайник. Не вернёшь — он исчезнет навсегда. Выбор за тобой»
Леонтий Андреевич похолодел. Он понял: в книге есть не только добрые души. Есть и те, кто за сто лет одиночества озлобился, обезумел, потерял человеческое. И сейчас один из них взял контроль.
— Что ты сделал с Шуршиком?
«Ничего. Пока. Он в переплёте. Между страниц 313 и 314. Там темно и тесно. Он не любит темноту. Но если ты не поторопишься...»
Леонтий Андреевич рванул к стеллажу с краеведением. Руки тряслись так, что он едва мог различать номера на корешках. 310... 311... 312...
Он вытащил огромный том «История губернии в документах и письмах» и раскрыл на 313 странице.
Ничего. Обычный текст, обычная бумага.
— Шуршик! — позвал он шёпотом. — Ты здесь?
И вдруг между страниц что-то шевельнулось. Маленькая пылинка, едва заметная, поползла к краю. Леонтий Андреевич осторожно, боясь раздавить, вытряхнул её на ладонь.
Пылинка росла, набухала, и через минуту на ладони сидел Шуршик — размером с напёрсток, жалкий, дрожащий.
— У... увеличивай... — прошептал он еле слышно.
— Как?
— Положи в книгу. В любую. Там сила...
Леонтий Андреевич бережно перенёс крошечного Шуршика на раскрытый Летописец. И случилось чудо: Шуршик начал расти прямо на глазах. Втягивал в себя пыль со страниц, впитывал чернила, рос, рос... Через минуту он сидел на книге обычного размера, но бледный и измученный.
— Спасибо, — выдохнул он. — Ещё немного — и я бы рассеялся навсегда.
— Кто это сделал?
— Старый. — Шуршик сплюнул пылью. — Самый первый. Он здесь с девятьсот пятого. Был читателем, погиб в том же пожаре, что и твой отец. Только он не спасся, а сгорел заживо. И душа его... она не ушла. Прикипела к книге. И озлобилась. Он ненавидит всех, кто выжил. Особенно твоего отца.