Вали, сидящему снаружи, тоже предложили еду. Он поел немного и выпил несколько глотков кислого молока. Еда и питье сразу запросились обратно, и Вали принял подношение только из вежливости. Он улыбнулся женщине, которая принесла ему миску, но сделал это не ради нее, а ради себя. Сейчас все эти жесты, которых требовал этикет, казались ему жизненно важными. Ему необходима связь с повседневностью, с людьми, понимал он, чтобы удержать его… от чего? Он сам не знал, но его пугало нарастающее внутри ощущение, нечто среднее между тошнотой и воодушевлением. Казалось, это нечто готово выдворить его из собственного сознания. Молодой князь понимал, что теряет внутри себя что-то очень важное.
Все казалось каким-то не таким. Еще раньше он решил, что ощущения больше всего похожи на опьянение, и теперь впечатление только усилилось. Он чувствовал себя свободным, как в тот момент, когда вино только начинает действовать. И еще он понимал, что сейчас приобретает совершенно иное сознание. Ему даже было немного страшно, но страх сопровождался непонятным восторгом, кто-то внутри него хихикал и подзуживал: «Ну, давай. Отдайся этому чувству. Выйди из себя и изменись». Вали не знал, куда движется, что с ним произошло, но интуитивно понимал, что этому необходимо сопротивляться. Безумные мысли теснились в голове: «Я становлюсь кем-то другим, но как такое возможно? Я — это я, значит, теряя себя, я становлюсь собой. Я — это больше, чем что-то одно. Я не бесконечен, я сломлен, я…» Он силился подобрать слово, чтобы как-то подытожить свои переживания. И тут слово пришло само: голоден. Да, он голоден, но хочет вовсе не той еды, какую можно взять из котелка.
Он заглянул в коту и понял, что Фейлег с ним никуда не пойдет. Ему хотелось уйти сейчас же, чтобы отыскать Адислу. Любовь к ней, кажется, обрела еще большую значимость. Она была словно свет в ночи для заплутавшего путника, огонек, ведущий в безопасную гавань. Он видел перед собой ее лицо таким, каким видел в последний раз, когда она целовала его на прощание, — испуганное, встревоженное, но полное любви к нему.
Вали помахал человеку в четырехугольной шапке. Ему хотелось, чтобы бестолковая голова сосредоточилась на том, что необходимо сделать, поэтому он неотрывно думал об Адисле.
Человек подошел и встал рядом с ним. Не владея общим языком, они с трудом понимали друг друга.
— Сын Хаарика? — спросил Вали.
Он нарисовал на земле корабль, затем изобразил, как он разбивается о скалы, ударив по картинке кулаком. Нарисовал корону и сделал вид, что хватает ее.
— Домен, — произнес он. — Где Домен?
Человек улыбнулся ему и успокаивающе замахал руками. Затем он развернулся, взъерошил волосы одному из детей, поцеловал женщину, которая приносила похлебку, и зашагал по равнине к далеким горам. Вали ощутил свою беспомощность. Он молча сидел перед котой, а семейство охотников на оленей взирало на него.
Вали начал терять ясность мысли и просто сидел, наблюдая, как меняется освещение, как движутся облака. Вали не знал, сколько просидел так, когда вдруг ощутил, как на плечо легла чья-то рука.
— Дани не будет. — Слова были сказаны по-норвежски, только с сильным акцентом.
Человек в четырехугольной шапке вернулся, а вместе с ним пришел еще один, одетый так же, как он: в темно-синем шерстяном балахоне и четырехугольной шапке. Они привели за собой на веревке оленя. Страх животного затопил Вали, он почти чувствовал его вкус.
Вместо лука у пришедшего человека в руках был большой бубен. Вали вздрогнул. Точно такой бубен он видел во сне, когда ему приснилась Адисла, окруженная странными людьми в масках. Только на этом бубне не были нарисованы маленькие изломанные руны, осыпавшиеся с бубна из сна, — вместо рун были изображены сцены охоты и рыбалки.
— Дани не будет, — повторил человек.
— Дани не будет, — отозвался Вали. — Я ищу человека, а не пушнину и не золото.
Пришелец улыбнулся, и Вали увидел, что у него на верхней челюсти растут два лишних зуба. Он знал, как китовый народ выбирает своих шаманов: по физическим недостаткам вроде иссушенных конечностей или разноцветных глаз. Об этом ему рассказывал Велес Либор. Вспомнив о купце, Вали ощутил, как на него накатывает тошнота.