Через двадцать минут я сидел в пропахшем табачным дымом салоне такси, которое мчало прочь. Подальше от всего этого кошмара, который практически свёл меня с ума. От монстров и призраков, от загадок и горькой тоски.
До соседнего города добираться было около трех часов. Я расслабленно съехал по сидению, устало глядя на проносящиеся мимо оранжевые фонари. Вскоре в воздухе закружила мелкая белая крупа. Вот и снег пошёл... Бабье лето выдалось долгим и щедрым, но все хорошее рано или поздно заканчивается.
Страх схлынул, оставляя после себя лишь пустоту и...
Недосказанность. Кирилл тянул на дно, точно трехтонный якорь. Я закрылся носом в воротник, прикрыл глаза, пытаясь задремать. Почему? Почему?.. Вопрос не отпускал. Почему брат сделал это? Я закусил костяшки пальцев. Я уезжаю. Уезжаю все дальше. «Ты уже второй раз пытаешься сбежать».
Нет. Я обижен на брата. Обижен всей душой. Все, что касается его, вызывает у меня мерзкое раздражение. Он несправедлив ко мне. Он жестокий, безответственный, инфантильный недоумок. Эгоист и разгильдяй. Иначе как объяснить его поступок? Почему он не подумал обо мне, почему не вспомнил о брате?
Да, я несказанно зол. Ненависть переполняет меня.
«Он не выбирал свой путь. Он таким родился».
Ерунда. Сто тысяч раз ерунда. Он причинил мне столько боли своим ублюдским поступком. Вмиг перечеркнул жизнь, измазал грязной черной краской. Если бы я мог, о, если бы я только мог схватить его за шиворот, тряхнуть от души и выпалить в лицо это моё выжигающее душу «Почему?..»
– Разверните машину, – рявкнул я. – Пожалуйста, – добавил через миг мягче.
– Что? – таксист обернулся через плечо.
– Обратно в город, пожалуйста. Мне нужно кое-что закончить...
***
Над улицей, там, где теснились пряничные домики, рассвет растянулся над крышами. В окнах спящих пятиэтажек плясали зловещие отсветы.
Я кинул таксисту зелёную купюру и вылетел из авто. Быстро обогнув дом и пролётев базарный пустырь, я вывалился из кустов на узкую улочку. Здание музыкальной школы объял пожар. Алчные языки пламени с гулом вырывались из лопнувших окон, облизывая чёрной копотью стены. Валил густой дым.
Старая крапива и голые клены, что росли между музыкалкой и библиотекой, звонко трещали и сыпали яркими искрами. Дощатая стена публички уже покрылась багряными тлеющими трещинами. Из окошка по пояс высунулась перепуганная Ульяна Викторовна. Волосы её, обычно аккуратные и прилизанные, сейчас растрепались, очки совсем съехали и еле-еле держались на кончике носа. Она плеснула из небольшого ведёрка на разгорающуюся древесину и вновь пропала внутри здания. Вода задела пожарище едва ли, редкие капли жалобно зашипели.
Я схватился за телефон и мигом набрал сто двенадцать. После пары коротких гудков послышался сухой щелчок.
– Здесь по Пионерской пожар! – прокричал я в трубку.
– Музыкальная школа горит? – спросил спокойный женский голос, пропитанный безразличием.
– Да!
– Нас уже оповестили. Службы выехали, ждите.
– Поторопитесь!.. – выпалил я. Из окна опять показалась перепуганная библиотекарша с крохотным ведерком. – Ульяна Владимировна, вам нужно уходить, это опасно!
Женщина с ужасом взглянула на меня сверху вниз и одними губами прошептала:
– Я не могу...
– Не несите ерунды! – я начал злиться. – Немедленно выходите из библиотеки!
– Но я в буквальном смысле не могу! – вскрикнула она отчаянно, выплеснула воду на стену и вновь исчезла в окне.
Я кинулся было к входу в публичку, но замер перед самыми ступеньками в изумлении. По соседству на месте старого пустыря вырос домик. О, то был не просто старенький, заваленный на один бок пятистенок. Это был мой дом. Мой отчий дом, в котором мы с братом жили до смерти мамы. Низенький, выкрашенный свежей бордовой краской, с замшелым шифером на крыше и облетевшим кустом сирени под окнами. Из трубы его весело вился сизый дымок, точно внутри кто-то топил печь.