– Он больше не человек... – прошептал я сипло.
– Он теперь человек больше, чем кто-либо в этом мире.
Я встал. «Боже, что же я делаю?». Ватные ноги понесли меня в сторону знакомого крыльца. Две потемневшие ступеньки, просторное крылечко с желтой скамейкой, заросшее пожухлым хмелём. Картинки перед глазами сменялись, точно слайды диафильма. Я протянул руку, толкнул дверь. Она отворилась со знакомым коротким вскриком...
Я вошел в бабушкину прихожую. Серые обои, изодранный котом угол, старое трюмо. И запах. Тот же самый запах...
Я пересек коридорчик и оказался в зале уже своем, домашнем, деревенском. Бубнил негромко черно-белый телевизор – по ТВ-6 шел рекламный блок. Картинка дернулась, по экрану пронесся красивый желтый конь с белоснежной гривой – Таура. Снова вспышка помех – королева воинов, сверкая синими глазами, ловит шакрам. Волевое лицо Зены рассыпалось на мураши серой ряби, комнату затопил белый шум. Я клацнул по кнопке выключения. Экран погас, шелест оборвался.
Я подошёл к деревянной светло-зеленой двери и, приоткрыв ее, осторожно заглянул в щель. Вместо детской, которая должна была там находиться, я напоролся на стремительно убегающие в темноту грязные бетонные ступени. Лестницу с двух сторон стискивала пыльная кладка почерневшего от времени кирпича. Одинокая лампочка, болтающаяся на коротком оголенном проводе, разливала по верхней площадке тусклый оранжевый свет.
Я с опаской перешагнул порог. Пахнуло сыростью, потянуло промозглым сквозняком. Я медленно, держась за стену, принялся спускаться. Ноги, дрожащие, непослушные, неуверенно нащупывали узкие ступени. С каждым шагом все крепче становился запах пыли и плесени. Внизу меня встретил коридор, резко уходящий вправо. Земляной пол, кирпичные стены и множество ржавых дверей по обе его стороны, убегающие вдаль. Тусклое освещение делало и без того узкий туннель ещё теснее.
Погреб. Да, точно, это был он. Общественное овощехранилище, находящееся когда-то у бабушки во дворе. Насколько я знал, его закрыли много лет назад из-за угрозы обрушения. Будочку, в которой располагался вход, снесли, а лестницу засыпали.
Я прислушался. Где-то впереди звенела редкая капель. Кроме нее – тишина, давящая на голову мокрой отяжелевшей периной. С трудом проглотив соленый ком, ставший в горле, я медленно зашагал по коридору, осматривая старые запертые двери. Какая же из них была нашей?
Стены словно съеживались, стараясь стиснуть мои плечи. Стало тяжело дышать. Я никогда не любил это место. Все уже и уже... Или то было только мое разыгравшееся воображение?
Слева. Точно. Наша дверь была слева. Черная, не закрывающаяся до конца. Между стальным полотном и косяком всегда оставалась щель в пол-ладони. Замок с длинной дужкой стягивал проушины, не давая проникнуть посторонним вовнутрь.
Двери мелькали передо мной, одна за одной. Кажется, их было куда больше, чем на самом деле – столь длинным, бесконечным, погреб был только в ночных кошмарах. Я уже не шел – бежал. Воздуха не хватало до хрипа. Мимо смазано пронеслось жирно выведенное мелом число четырнадцать, и меня точно током ударило. Оно! Я остановился, поднимая ботинками в воздух мелкую кирпичную взвесь. Черное железо. Щель. Замок с тонкой стальной дугой.
Я схватился за ручку и дёрнул. Дверь задребезжала, лязгнул металл о металл. Закрыто. Непослушными пальцами залез в карман куртки. Холодным грузом легла в ладонь связка бабушкиных ключей. Я поднял ее к глазам и удивлённо замер – нужный ключ, ржавый и простецкий, по-прежнему позвякивал на ней.
В скважину попал раза с десятого – руки трусило. Откинув замок, я распахнул дверь.
Белая комната. Без окон, мебели и других дверей. А посреди на полу мальчик, лет десяти. Он сидел ко мне спиной, окружённый чистыми листами бумаги, и время от времени всхлипывал. Я перешагнул порог и остановился в нерешительности. Ребенок и я сам выглядели здесь будто нарисованные чистыми яркими цветами, без теней и мелких деталей. Плоские, мультяшные. Я удивлённо оглядел свои гладкие руки и вновь перевел взгляд на мальчишку.
– Кир, – голос мой прозвучал глухо, без эха, будто стены были обиты мягким рыхлым поролоном.