Я вспомнил старенький «Samsung» брата с поцарапанным экраном, найденный мною на полу возле его кровати. Старичок со вспухшей батареей и камерой на полтора мегапикселя. Такой себе кандидат в передовые разработки.
– А дома у вас что, тоже интернета нет? Может у кого-нибудь из детей... – я осекся, осознав, что лезу уже не в своё дело.
Ульяна нервно моргнула, выдавила из себя ещё одну учтивую улыбку.
– Это мой дом, – она обвела чашкой зал. – Немного стыдно в таком признаваться, но... с недавних пор я перебралась сюда. А детей у меня нет. Так уж вышло. Да... – тяжело вздохнула она.
– Простите, – я почувствовал, как запылали мочки ушей.
– Руслан, – вдруг Ульяна Владимировна взглянула на меня серьезно и как-то виновато, – по поводу Кирилла...
Я подавился чаем, настолько резко свернул разговор в сторону.
– Знаешь, твой брат – очень необычный мальчик. Самый удивительный из всех, что я встречала. Ты сам, наверное, понимаешь, о чем я говорю.
– Не совсем, если честно.
Она поставила чашку на блюдце и сцепила пальца на коленях, собираясь с мыслями.
– Воспоминания – очень эфемерная вещь. Со временем они тускнеют, стираются. Но случается так, что воспоминания становятся смыслом жизни человека. И он просто не может позволить себе терять те бесценные крохи, которые ещё остаются с ним. Вы с братом одинаковы лицами, но такие разные по сути. Ты быстро вырос, вырвался из нищего городка, умчался в поисках своего самого волшебного цветка за чужой перевал. А Кирилл... Его душа осталась прежней. Детской. Разве не так?
Я слушал Ульяну внимательно, не сводя глаз с ее сосредоточенного лица.
Кирилл всегда был таким. Эмоциональным, непосредственным, мечтательным. В детстве с ним было весело, но чем ближе мы становились к подростковому возрасту, тем сильнее меня начинало это раздражать.
Все вокруг взрослели. Брат – нет. Он играл с воображаемыми друзьями и разукрашивал на балконе раскраски, пока мы с мальчишками прыгали по гаражам и гоняли мяч на футбольном поле. Он продолжал смотреть мультфильм про бурундучков-спасателей и мышей–байкеров, когда все фанатели от Фредди Крюгера и хотели стать брутальными, как терминатор.
Мне было странно.
Мне было стыдно.
В последний раз, когда я приезжал к нему два года назад, он первым делом предложил мне зарубиться в черепашек-ниндзя на «Денди». А когда наткнулся на мою недовольную мину, наивно пообещал не претендовать на Леонардо, которого мы никак не могли поделить в детстве.
Я пытался убедить его, что так не может больше продолжаться. Что нужно куда-то двигаться, чего-то добиваться. Что жизнь проходит. Я предлагал ему поехать со мной в большой город, обещал помочь с нормальной работой. Но он только добродушно хлопал глазами и глупо улыбался, видимо, боясь меня расстроить или обидеть.
– Я называю это инфантильностью, – откинувшись на спинку стула, я скрестил руки на груди.
– Нет, вы знаете, это нечто большее, – Ульяна Владимировна, прищурившись, заглянула мне в глаза.
– И что же?
– Вы наверняка считаете вашего брата... скажем, не очень далеким человеком? Простите за несколько бестактный вопрос, – поспешила она извиниться.
– Возможно, – сознался я, впрочем, оставляя себе пространство для маневра. – Он очень добрый человек. Но наивный. Кирилл слишком много витает в облаках.
– Друг мой, но ваш брат совсем не дурак. Просто... Он другой. И вы не верно интерпретировали то, что с ним происходит.
– И к чему вы это все? – я напрягся, не понимая, куда она ведёт меня столь извилистыми тропками.
– Если ваш брат... – она пожевала губу, подбирая слова. – Если Кирилл что-то и сделал, не думал ли ты, что у него была на то веская причина? Резон от этого поступка? Может быть, все произошло именно так, как и должно было произойти, и более того, случилось к лучшему?
Дождевые капли стекают по заострившемуся лицу брата, по прозрачной коже, больше напоминающей папиросную бумагу.