Молоток глухо стучит по бархатной крышке, вгоняя длинные гвозди, один за другим.
Гроб медленно ныряет в прямоугольную яму, с чавканьем опускается на размокшую глину.
Я подскочил со своего места так резко, что чуть не опрокинул лёгкий столик. Чашки испуганно звякнули, но устояли.
– Что значит, к лучшему? – задохнулся я от возмущения. – Какой у человека может быть резон в... – я запнулся. Горло сдавило, я с трудом втянул воздух и просипел, – в том, что он вот так... Поступил с собой и со мно...
– Постой, прости! Ты меня не так понял!..
– Даже не собираюсь, – я отвернулся и направился прочь.
– Руслан, прошу!
– До свидания, – бросил я и вылетел из читального зала.
***
Ночь была беспокойной. Я ворочался на скрипучей бабушкиной кровати, не мог заснуть. По беленому потолку то и дело скользили полосы света от проезжающих за окном машин. Из приоткрытой форточки тянуло влажным холодом, но стоило только закрыть ее, как дышать становилось совершенно нечем. Шумела вода в батареях, поскрипывали и вздыхали старые стены. В грубо сколоченном стенном шкафу что-то время от времени тихо шуршало. Не знаю, откуда это пошло, но в детстве мы верили, что-то скребется барабашка. А как иначе? Тот самый, который воровал мелкие вещички прямо из-под носа. «Чертик, чертик, поиграй и отдай».
Я сел, уставившись на покосившиеся дверцы. Ну, мышь. Это же просто мышь. В груди засвербила злость и раздражающий детский страх. Накатило чувство того, что в спальне ещё кто-то есть. Противное и липкое. Я с опаской взглянул на проступающий во мраке прямоугольник выключателя. Совсем недалеко, у двери со стеклом, что выходила в зал. Встать, сделать пару шагов, включить свет. Несложно.
Я посмотрел на пол. Тьма из-под кровати протянула по полу свои рыхлые щупальца. Того и глядишь, ухватить за пятку. Я подобрал ноги под одеяло и перестал дышать. В шкафу продолжало настойчиво скрестись. С кухни раздалось тихое бряцанье грязной посуды, которую я составил после ужина в раковину. Да, он не любил немытых тарелок.
Мы называли этого барабашку Фатима. Черт знает почему. Он приносил тревожные сны, поутру взбирался на грудь и давил тёплой вязкой тушкой. Бабушка иногда стонала посреди ночи. Как будто звала на помощь. То Фатима душил её. Я всегда в такие моменты прятался под одеяло в ужасе, а Киря, смелый Киря, бежал к ней, хватал за плечо и тряс, пока старушка не просыпалась.
Теперь брата рядом не было. Я укрылся с головой и забормотал «Отче наш».
В зале забили часы. Четыре звонких удара.
«Питер Венкман приоткрывает пианино и бряцает по двум последним клавишам. Высокие приглушенные звуки заполняют просторную квартиру Даны Баррет.
– Они этого не выносят. Это для них пытка. Правда, ребята?».
Охотники за привидениями врать не будут.
Я высунулся из-под одеяла и оглядел комнату. Ни звука. Быстро спрыгнул с кровати, добежал до выключателя и клацнул по нему раскрытой ладонью.
Спальню затопил желтоватый спокойный свет. Я выдохнул. Мне стало стыдно перед самим собой за свою детсадовскую трусость. Что за ерунда, в самом-то деле? Схватив телефон, я врубил на нем фонарик и, распахнув дверцу, заглянул в стенной шкаф. Несколько бабушкиных шерстяных кофт на плечиках. Пара выцветших пластиковых пакетов на полу. Потертые ботинки брата в самом углу. Я поддел ногой завязанные кульки. Какие-то тряпки внутри. Ничего необычного. Никакого зловредного Фатимки.
Утерев взмокшее лицо, я захлопнул дверцу и отправился на кухню. Хотелось воды.
Вышел в зал и замер.
Телевизор. Где он?
Я растерянно уставился на пустую тумбу. Видеомагнитофон и кассеты тоже пропали. Странно. А были ли они, когда я приехал? На грязной столешнице чётко обрисовался прямоугольник, чистый от пыли. Как будто совсем ещё недавно здесь что-то стояло.
Я фыркнул, выйдя из ступора, наконец, и затопал по коридору. Должно быть, и не было телевизора. Так, воспоминания спутали картинку. Не мог же он, в конце концов, взять – и испортиться? Определённо не мог.