- Как же можно не улыбаться такому замечательному малышу?
- Я уже не малыш! – даже возмутился он и тут же виновато спросил: - Ты не обижаешься? Просто я люблю тебя так же сильно, как любил маму…
Он давно усвоил, что такое любовь.
- Разве можно обижаться на такое, - я потрепала его по лохмам и обняла: - Если тебе этого хочется, ты можешь звать меня мамой.
- Правда? – он просиял.
Я кивнула.
- Спасибо тебе за этот чудесный день, мой Рики. Обещаю, я больше не буду грустить.
- Оставишь мне кирку? – предложил он. - Я хочу тебе помогать.
Отговаривать я его не стала. Рик – умный ребенок, он не станет перетруждаться или подвергать себя опасности. Он искренне хочет помочь – и глупо отказываться от этой помощи, ведь это его обидит.
С тех пор так и повелось. Я оставляла ему кирку, каждый раз напоминая, что ничего от него не требую. И каждое утро находила приблизительно треть дневной нормы, что освобождало мне половину дня. Время, которое мы могли посвятить друг другу, и оно не обязательно тратилось на сон. Наверное, именно поэтому Рик не отказывался от своей идеи. А потом мне пришла в голову другая мысль – оставлять добычу Рика и каждые три дня устраивать себе полноценный выходной. Нам обоим. День, который всецело принадлежал нам.
Так и решили. И моя жизнь стала куда спокойнее, пусть даже я по-прежнему рисковала, чтобы обеспечить моему Рику хотя бы минимальный комфорт.
Прилетел еще один транспортник, отмеряя последний срок излечимости моей болезни. Но меня это не особо беспокоило, потому что изменений в своем самочувствии я не заметила. А это было главным – оставшегося мне времени хватит, чтобы вырастить Рика.
Хотя я даже не представляла, как его вызволить отсюда.
Как бы ни была я далека от администрации, но, живя в маленьком лагере, невозможно не разобраться в происходящем. И я знала, что каторга на Лиране – это одно сплошное нарушение. Даже осужденные имеют право на человеческие условия. Нам в них отказали совершенно, и, если бы это вышло за пределы планеты, полковник Дастера не задержалась бы на своем месте. А то и очутилась бы среди тех, над кем сейчас властвует. На нас экономили, а о смертях среди заключенных за пределами Лирана едва ли кто знал.
И тем, кто без проблем скрывает печальную статистику в колонии, не составит труда избавиться от мальчика, если он объявится в лагере. Ведь Рика официально не существует, и руководству лагеря выгоднее, чтобы так оно и оставалось. Куда проще, чем объяснить, откуда он взялся.
А значит, Рик должен сбежать с Лирана тайком. На одном из грузовых кораблей, спрятавшись и выбравшись где-нибудь в людном месте, чтобы попросить помощи. Вот только я не была уверена, что он справится с такой задачей. Не привыкший к людскому обществу, как он один позаботится о себе? А я с ним бежать не смогу.
Дочерна загоревший мальчишка легко спрячется в ночи и может попытаться проникнуть на корабль, пока все отвлечены на разгрузку-погрузку. А вот человек в ярком комбинезоне не сумеет спрятаться среди тех, кто натаскан отмечать мелькание красного.
Еще в начале своего заключения я спросила Налиа, почему охрана не боится давать каторжанкам острые кирки, которые легко превратить в оружие. Тогда Налиа рассмеялась:
- У них бластеры. Любой бунт подавят в мгновение ока.
- Но можно же захватить оружие?
- Нельзя. Оно именное. В чужих руках работать не будет.
Я запомнила. И хорошо понимала, что попытка бегства безнадежна. А снять выдающий меня комбинезон я не могла. Не просто каторжная роба – это была моя единственная защита от местного солнца. И даже ночью мне не спрятаться: моя кожа под одеждой – такая же белая, как в первый день моего пребывания на Лиране.
Заметят сразу.
Нет, мне не сбежать из колонии, а потому я оттягиваю тот момент, когда придется отпустить моего мальчика в большую жизнь. С тех пор, как ему исполнилось десять, я постоянно думаю о том, что ему самое время покинуть Лиран. Он на удивление разумный и рассудительный ребенок, у него критический склад ума и неистребимое желание понять суть предметов, которое я уже практически не могу удовлетворить. Едва ли кому-то удастся заморочить ему голову, сделать послушным исполнителем чужой воли. А значит, у него нет больше причин оставаться здесь. Но когда я заговариваю с ним об этом, Рик супится и возражает, не желая никуда уходить без меня. И я чувствую странное облегчение от мысли, что он еще немного побудет со мной. Переубеждать я его не пытаюсь.