Я поймала его в объятия:
- Ты все можешь, Рики.
- Теперь мы похожи немного больше, да? – он взглянул на меня с надеждой.
Я провела рукой по короткому ежику волос на своей голове. После того, как я перебралась из бараков в лагерь администрации, они снова начали расти, хотя и очень медленно. Но – только на голове. Темно-русые, совсем иного оттенка, чем у Рика, хотя он все равно упорно полагал, что мы оба – блондины. И с цветом глаз не заморачивался – оба зеленоглазые, и все. Похожи! И пусть у него глаза – цвета молодой листвы, яркие и светлые, а мои куда темнее, его это не волновало.
А вот цвет кожи теперь почти одинаковый.
- Да, - улыбнулась я. - Ты у меня очень красивый.
- И ты у меня! – радостно сообщил он.
Возможно, даже не польстил. Больше не изолированный дикарь, он видел много изображений самых разных людей, и теперь мог сравнивать. Но, как говорится – красота в глазах смотрящего. И для каждого ребенка его мама – самая лучшая.
К счастью, для моей коррекции криокамера не требовалась. Просто пришлось вытерпеть несколько уколов. Рик за экраном диагноста сосредоточенно хмурился, но при этом совсем не походил на врача. Я все еще не привыкла к его новой внешности, но должна была признать, так ему идет куда больше. Он стал меньше напоминать маленького дикаря, и в таком виде затеряться среди людей ему определенно будет проще.
- Почти все, - улыбнулся он, и вдруг снова сосредоточился на экране: - А это что?
- Что там? – я не стала пытаться выбраться из машины, опасаясь, не сделаю ли хуже.
- Пишет, какая-то неизвестная болезнь… - Рик поднял на меня испуганные глаза.
Я улыбнулась беспечно:
- А, это у меня давно. Не волнуйся, это не страшно.
- Не страшно? – эхом повторил он.
- Я давно с ней живу, и, сам видишь, со мной все в порядке!
И будет в порядке еще пару десятилетий. Отторжение убивает очень медленно, Рик успеет смириться. Но прямо сейчас ему знать об этом нет никакой необходимости.
- Но ведь все болезни излечимы… - он уставился на экран диагноста.
- Моя тоже. Просто запущенная. Ее лечение слишком дорого, да и бессмысленно. С этим можно жить.
Рик с подозрением уставился на меня, как будто пытался взглядом определить, не лгу ли я. Но я говорила правду, а потому мальчишка успокоился.
И первая наша проблема была решена.
А вот следующий пункт вызывал определенные затруднения.
Для того, чтобы воспользоваться выдачей документов, требовался доступ к инфтеру начальника лагеря.
Информационные терминалы были более продвинутыми версиями персональных компьютеров. Они так же служили местом хранения информации, являлись рабочим инструментом и точкой доступа к информационным сетям – местному аналогу интернета, хотя на Лиране такая сеть была исключительно лагерной и базировалась в библиотеке.
Само собой, инфтер полковничихи оказался запаролен, ведь он не только хранил кучу полезной информации, но и давал доступ ко многим функциям базы, которыми могло распоряжаться исключительно начальство.
У Рика появилась новая цель.
Он, росший в окружении запретов, бунтовал против любого ограничения, если его вводила не я.
Иногда я удивляюсь, почему он все еще слушается меня.
Его жизнь больше не зависит от моей. Он уже сейчас знает об окружающем мире больше, чем я когда-либо узнаю, он определенно умнее и эрудированнее меня, но все равно продолжает обращаться ко мне за советами. Да, он еще ребенок, и, возможно, ему нравится ощущать себя ребенком, но его желание прислушиваться ко мне кажется удивительным.
Возможно, Рик просто знает, что я никогда не причиню ему вреда.
Знает, что я искренне люблю его – и отвечает мне такой же любовью.
8.
Я никогда не сомневалась в целеустремленности Рика, но все же была удивлена, что на взлом системы мальчишке, который только в этом году увидел инфтеры, потребовалось всего лишь несколько недель.
Год в Империи делится только на недели, но обычно их подразделяли условно на своего рода месяцы, каждый из которых вмещал ровно пять недель. В космосе такое деление ни к чему, оно для планет с их сменой сезонов, но велика сила привычки. И люди, привыкшие жить на планетах, заменяли пятинеделье более обыденным «месяц». Впрочем, мне не приходилось считать месяцы - меня не касались ежемесячные отлеты на другую колонию, а потому это обозначение было чем-то опосредованным. Но теперь я, несколько лет вообще не мерявшая время ничем, кроме бодрствования и годов, отмечавшихся прилетом транспортника, постепенно привыкала следить за уходящими днями.