Наверное, при таких словах положено впадать в ступор, но, видимо, я не прониклась всем ужасом приговора. И осведомилась:
- От чего?
- Мы называем эту болезнь Отторжением. У больных ею тело отторгает жизнь, стремясь к летальному исходу.
- Это неизлечимо?
- Едва ли в Империи остались неизлечимые болезни, - она невольно улыбнулась. - Ваш биологический возраст – тридцать семь лет, значит, в запасе у вас еще три года, чтобы исцелиться. Потом процесс лечения станет сложнее…
- А… Сколько у меня всего времени? – озадачилась я.
- Не больше тридцати лет, - скорбно ответила врач. - Если не исцелить Отторжение.
Таким тоном, будто это мало. Мне же будет под семьдесят, люди же столько и живут.
- А если лечиться? – решила я все-таки уточнить.
- Тогда проживете стандартные двести.
Двести! Они живут по двести лет?! Не удивительно, что врач считает меня умирающей.
- И какое лечение мне требуется?
- В первую очередь это болезнь беспокойства, - ответила женщина, внимательно глядя на меня, - поэтому для больного важно создать подходящие условия жизни. Покой, хорошие впечатления, здоровая пища. Забота и внимание. Больной должен чувствовать себя нужным. Только тогда лекарство подействует.
Я хмыкнула.
- Сомневаюсь, что на каторге мне это обеспечат.
- Боюсь, что в заключении у вас вообще не будет возможности лечиться. Средство от Отторжения очень дорого, вам не отработать его стоимость за всю жизнь. Но я сделаю пометку в ваших документах о болезни, чтобы вас не особо загружали работой.
- На каторге? – недоверчиво уточнила я.
- О, вам не о чем беспокоиться. На Лиране небольшая женская колония, мягкий климат, и о заключенных там хорошо заботятся. Все готово, пройдемте за мной.
Меня малость успокоили ее слова. При упоминании каторги у меня перед глазами вставали картинки с урановыми рудниками, кандалами и бесконечной тяжелой работой по двадцать часов в сутки. Нерадостная перспектива, но, может, высокоразвитая цивилизация все-таки более гуманна к заключенным, чем мне представлялось.
Мы подошли к странной конструкции, и врач велела мне вложить руку в отверстие непонятной машины. Ничего плохого я не ожидала, а потому резкая боль, пронзившая мою ладонь, оказалась совершенно неожиданной. Я не удержалась от вскрика, попыталась выдернуть руку, но машина держала плотно. К счастью, боль прошла почти сразу.
- Не беспокойтесь, вам просто выданы документы. Странно, что у вас их до сих пор нет.
- А на какое имя? – осведомилась я.
У них, конечно, есть мое удостоверение, но я сомневаюсь, что здесь кто-то умеет читать по-русски. И я называла его дознавателю, но…
- Имя? – удивилась врач. - Здесь мы программируем документы только на номер осужденного. Он заменяет имя на время заключения, потом оно возвращается. Но ваше заключение пожизненное, поэтому в имени нет необходимости. Под номером ничего нет.
- И какой у меня номер?
- ТиЛ-726314ИА-1.
- Это что-нибудь означает?
- Конечно. Ти – приговор вынесен на Тильнарии. Л – место назначения Лиран. 7 день 26 декады 314 года правления императора Аштерана. 1 – первый приговор на эту дату.
- Вот как… - я помолчала и все-таки спросила: - А где эти документы?
- В вашей крови, - врач кивнула на конструкцию, уже выпустившую мою руку. - Вся информация о вас записана в наноботах, которые теперь циркулируют по вашим венам.
Я посмотрела на ладонь – никаких следов вмешательства.
- А как показывать документы? – вспомнила я требование Клия.
Врач подняла ладонь, и я увидела, как на раскрытой ладони побежали буквы. Но прочесть я не успела, врач опустила руку.
- Так показывают имя. Полную информацию, записанную в документах, может увидеть только сканер. Следуйте за мной.
Я подчинилась. Врач, имени которой я не успела разобрать, подвела меня к стоящему на попа металлическому саркофагу.
- Вам придется раздеться, чтобы разместиться внутри.
- А зачем мне внутрь? – все-таки спросила я.