Бросаясь во все стороны, отдаваясь на милость порывам тела, а не разума, чувствуя, как взлетают и опадают на лицо волосы, потревоженные прерывистым дыханием, я все больше напоминала себе одного из этих ползучих гадов. Содрогаться всем телом от нарастающего шипения, проникать через щели и разломы, заполняя их собой, как жидкость, извиваться в неритмичном диком танце. Успею ли я обратиться змеей прежде, чем мое тело станет куском льда?
Ноги больше не слушались меня. Единственной опорой оставались промерзшие руки.
Граф был все ближе. Ему некуда было спешить.
Опора рук тоже ослабла, и я завалилась на спину. Нет, останавливаться нельзя. Нужно двигаться, ползти, извиваться, как это делает гибкая змея. Оставаться живой и не позволить льду покорить себя.
Из последних сил я откинулась назад – прямо в чернеющую змеиную гущу – и, рывком подбросив обездвиженные ноги вверх, кувыркнулась через плечо и тяжело рухнула на живот.
Вот теперь точно все.
Обретший жизнь холод накинулся на меня, кусая прижатую к поверхности щеку, плечи, живот, все еще чувствительные бедра.
Змеиные тела начали облеплять меня, создавая беспрестанно шевелящийся кокон. Но холод выжег во мне весь страх и притупил инстинкт самосохранения, как эта всегда делала моя Невозмутимость Мертвеца. В ином случае я бы умерла от ужаса.
Является ли гибель во сне смертью сознания? Поверит ли тело в собственную гибель и начнет ли цикл разложения?
Тонкое шершавое тельце заскользило по моему уху, принимая форму ушной раковины и запутываясь в и без того спутанных волосах.
Вытерплю. Выдержу. Не сломаюсь.
Мерзко, мерзко, мерзко…
«Я запросто искупаюсь в любой грязи, – сказала я Дакоту, в ту последнюю встречу уговаривая его сосредоточиться на спасении Эстера, а не меня. – Не сгину…»
Змея перестала обнимать мое ухо. Ее взлетевший хвост провел по моей щеке кривоватую линию. Я скосила глаза, разглядывая того, кто избавил меня от ее назойливых прикосновений.
Тэмьен Бланчефлеер присел около меня, со спокойной внимательностью наблюдая за тем, как змея обвивает его руку. Свободная рука мужчины опустилась на мою спину, растолкав пальцами пристроившиеся вдоль позвоночника змеиные сплетения.
На миг я почувствовала облегчение. Однако вместе со змеиными объятиями ушли и последние толики чувствительности. Холод полностью проник внутрь, приняв форму костей. Как только я прекращу думать, мое блуждающее во сне тело окончательно превратится в ледяное изваяние.
Вдоль позвоночника заструился жар. Я, успев привыкнуть к отсутствию всяких ощущений, простонала.
Мягкие чуть-чуть давящие поглаживания. Я чувствовала ладонь, блуждающую по спине, кончики пальцев, время от времени вдавливающиеся в кожу.
Рука графа – обжигающая, как нагретая поверхность шкатулки, оставленной на солнце, – скользнула под мое плечо. Рывок я пропустила. Просто вдруг оказалась на спине, а граф навис надо мной.
Конечности, пораженные холодом, не двигались. Я даже не могла прикрыться. Стыд наполнил меня до краев, но спустя мгновение был отброшен всепоглощающим гневом.
Воспоминание о прикосновении его губ к моим стучало в охваченном льдом сознании гневным молотом. Хранитель ядов подвергал меня унижению раз за разом и даже в моем собственном сне. Как искусно. Это можно даже признать за талант.
И как же холодно. И губам не пошевелиться. Теперь змеи не откликнутся глухим шипением на мои беззвучные речи. Наверное, в моем сердце много льда. Как еще можно объяснить то, что темный холод так быстро завладел мной? Почему во мне было так мало тепла? Когда я успела стать настолько бесчувственной?
Это и есть одиночество?
Картинка перед глазами на мгновение расплылась. Одинокая слезинка отделилась от уголка глаза. Холод поглотил и ее. Слезинка замерзла на моей щеке, обратившись заледеневшим бугорком на коже.
Я не заметила, как лицо мужчины оказалось совсем близко. Его дыхание было истинным блаженством. Оно несло тепло и покой.
Губы графа коснулись моей щеки – легонько, будто проверяя температуру чашки с исходящим паром напитком, – в том месте, где застыла одинокая слезинка.