Откуда же это отстраненное сожаление?
Владела бы им надменность, и ироничное«сожалею, что вы грязь» могло бы читаться в каждом блеске его глаз на свету, а подавляющая величественность была бы наилогичнейшим компонентом его личности.
Но если надменности нет и в помине, тогда сочувственное«сожалею, что втаптываю вас в грязь» лучше характеризует его мысли? Или я вновь ошибаюсь?
Не глядите на меня с такой жалостью, Хранитель ядов, какой бы смысл ни вложен был в ваш странноватый титул. Не старайтесь усыпить мою бдительность этой сбивающей с толку грустной полуулыбкой.
Я затаила дыхание, когда граф медленно, будто пробираясь сквозь толщу воды, опустился на корточки и протянул ко мне руку. Его пальцы проникли под покров моих волос, скрывающих лицо, и он осторожно отодвинул их, внимательно вглядываясь в мои глаза.
«Что вам нужно?» — хотелось спросить, но из горла не вырвалось ни звука. Вместо этого стеклянное пространство заполнилось шипением, словно змеи уловили мои мысли и озвучили их на своем змеином языке.
Подушечка указательного пальца графа огладила мою щеку — невесомое прикосновение, ощущающееся даже меньше, чем капли теплой весенней мороси.
Я отстранилась. Некуда бежать.
Однако это мой сон, и в моих силах прервать его.
Закрыв глаза, я попыталась выпутаться из паутины сновидения.
И сомкнулись веки, чтобы погрузить обладателя в сон, где веки его будут сомкнуты в той же мере…
Философская мысль не помогла мне сосредоточиться. Чужие обжигающе ледяные ладони легли на мою шею, пальцы обхватили затылок.
Шумно выдохнув — на этот раз звук отразился в пустоте, и змеи подхватили его восторженным шипением, — я вырвалась из рук графа и дернулась назад всем телом, стремясь быть как можно дальше.
Бежать и прикрывать наготу одновременно — задача невыполнимая. Взор графа задержался на моем лице, а затем опустился ниже — изучая, созерцая, вкушая. С безмолвным вниманием он рассматривал каждый миллиметр моего тела, и чем дольше это длилось, тем больше мне казалось, что любая часть моей кожи столь же непристойна как та же бесстыдно оголенная грудь.
Я поползла прочь, двигаясь спиной вперед. Рывками, перебирая ногами, скользя пятками по гладкому леденящему ступни полу, падая на спину, снова приподнимаясь и опять скользя. Подняться на ноги не было сил. Холод, будто живое существо, заточенное под поверхностью, нетерпеливо набрасывался на все, что касалось его сущности, жадно проникал через поры и разрастался внутри, покрывая коркой льда внутренности и упиваясь вкусом замедляющейся крови. В какой-то момент я потеряла связь с ногами. Они превратились в довески, в тащившуюся за мной мертвечину, в ненужный хлам.
Но я продолжала отступать. Граф неторопливо шел за мной, не пытаясь догнать или чем-либо помешать. Похоже, холод его ничуть не тревожил. Босые ноги мягко ступали по поверхности, под которой собирались извивающиеся тени.
До боли сжав зубы, я снова дернулась назад. Здесь не было препятствий, на которые я могла бы наткнуться. Лишь чернеющая пустота, время от времени озаряемая боязливыми вспышками. Это отступление может длиться вечно.
Бросаясь во все стороны, отдаваясь на милость порывам тела, а не разума, чувствуя, как взлетают и опадают на лицо волосы, потревоженные прерывистым дыханием, я все больше напоминала себе одного из этих ползучих гадов. Содрогаться всем телом от нарастающего шипения, проникать через щели и разломы, заполняя их собой, как жидкость, извиваться в неритмичном диком танце. Успею ли я обратиться змеей прежде, чем мое тело станет куском льда?
Ноги больше не слушались меня. Единственной опорой оставались промерзшие руки.
Граф был все ближе. Ему некуда было спешить.
Опора рук тоже ослабла, и я завалилась на спину. Нет, останавливаться нельзя. Нужно двигаться, ползти, извиваться, как это делает гибкая змея. Оставаться живой и не позволить льду покорить себя.
Из последних сил я откинулась назад — прямо в чернеющую змеиную гущу — и, рывком подбросив обездвиженные ноги вверх, кувыркнулась через плечо и тяжело рухнула на живот.
Вот теперь точно все.
Обретший жизнь холод накинулся на меня, кусая прижатую к поверхности щеку, плечи, живот, все еще чувствительные бедра.
Змеиные тела начали облеплять меня, создавая беспрестанно шевелящийся кокон. Но холод выжег во мне весь страх и притупил инстинкт самосохранения, как эта всегда делала моя Невозмутимость Мертвеца. В ином случае я бы умерла от ужаса.