Свесив ноги с кровати, я стряхнула с плеч плед. Платье едва держалось, устремляясь к полу распушившимися гирляндами и помятыми клочками.
Жаркие прикосновения. Нежные касания. Дрожь и легкий холодок в моменты расставания тел.
Меня затошнило. Я прижала ладонь ко рту, терпеливо пропуская через все тело тяжелый спазм. Благо, что желудок был пуст.
Что за отвратительный кошмар? Я и…Он?
У меня даже и мысли такой возникнуть не могло. Это все из-за проклятого успокоительного?
Я накрыла ладонями лицо, ощущая запах едва уловимой исходящей от кожи гнили. Наружная грязь, осевшая в порах. Брезгливость мне была чужда, но стремление к очищению — хотя бы внешнему — главенствовала в сознании. Нужна вода.
Я встала и, пошатываясь, побрела по комнате.
Страсть в сновидениях. Страсть, которую я разделила с Хранителем ядов. Что это? Смесь горечи, страха, отчаяния, опыта первого поражения? Похоже, все смешалось в моем разуме. Поступки вечно сдержанного и заботливого Дакота, его последняя пылкость. Воспоминания о близости с Джином — единственной близости, которую я когда-либо знала. Видимо, эти воспоминания и отразились в моем сновидении той пугающе реалистичной картиной. Почему именно граф? Может, причина в способе, которым он заставил меня принять успокоительное? Подло. Отвратительно.
Я помнила свой сон слишком отчетливо. Знала, что это были всего лишь игры разума, однако мои мысли постоянно возвращались к нему, вызывая одновременно и мерзко щемящее чувство в груди, и выворачивающую наизнанку тошноту.
Потерев глаза, я наконец-то осмотрелась. Накануне комната, предназначавшаяся Эстеру, утопала во тьме. Сегодня же помещение пересекала широкая полоска грязновато белого света. Она начиналась от окна, скрытого портьерой, и терялась в складках примятого покрывала на кровати.
Доковыляв до окна, я вцепилась в плотную ткань, отчасти используя ее в качестве опоры, и выглянула наружу. Вид полностью загораживали ветви раскидистого дерева с маленькими белыми цветами. Стекло облепили лепестки, а лучи солнца, просачивающиеся сквозь ветки, просвечивали тонкую сетку прожилок внутри лепестков и заставляли их края пылать.
Солнце только восходило. Снова утро. Похоже, теперь это воплощение моей жизни. Бесконечный цикл, где сон отпускает меня лишь на невыносимо короткий промежуток времени, а затем снова забирает во тьму бессознательного.
Я дернула портьеру, впуская в комнату свет, и вновь огляделась.
Огромная. В нашем особняке не было ни одной похожей комнаты. Думаю, тут можно было даже сыграть в мячик с глупеньким песиком Чуккой, любимцем селян, — простор вполне позволял это сделать. Кровать с балдахином у дальней стены, камин, столик на высокой ножке в окружении стульев с обивкой темно-синего оттенка у стены слева от окна, дубовый шкаф со стеклянными ручками, который, без сомнения, сумел бы уместить наряды десятки девиц. А еще зеркало в раме в форме слившихся в клубок змей всех размеров. Оно висело на стене, возле которой не было ни одного предмета мебели, и, возможно, именно для того, чтобы просто заполнить бросающуюся в глаза пустоту. Скудно для такого большого помещения. С другой стороны, этот простор дарил ощущение сдержанной свободы. Первичное чувство, которому через пару мгновений желаешь дать развитие, чтобы познать истинную волю.
Чуть дальше от кровати стену прикрывала портьера, и я, вспомнив, что в комнате Джерара за такой скрывалось еще одно помещение, направилась к ней, придерживая свои лохмотья. За тканевой преградой действительно обнаружилась дверь. Посреди новой комнаты располагалась фигурная белая чугунная ванна с причудливыми ножками в виде упирающихся в пол голов змей. Гладкие плиты пола были вычищены до блеска. Таким же блеском могли похвастаться и завихрения труб, поднимающихся из зазора между плитами. Готова поспорить, в столице нет проблем с напором воды.
Настроение заметно улучшилось. Счастье достижимо, если уметь радоваться мелочам.
Наверное, странно предаваться комфорту в доме своего похитителя. Я равнодушно смотрела, как ванна наполняется водой.
И что тогда делать? Тратить время на слезы?
«Если не в силах сдержать слез, — говорил отец, — убедись, что одновременно с этим делаешь и что-то полезное. Преврати слезы во второстепенную деталь, а сама продолжай бороться. Жизнь не простит тебе, если будешь терять дарованное ею ценное время».
Я покосилась на столик у ванны, на котором лежала стопка снежно-белых махровых полотенец и в аккуратный ряд стояли разноцветные флаконы без каких-либо меток производителей. Посредине уместилось блюдо с кусками мыла, сложенными горкой. Форма каждого напоминала голову зверя, а оттенки на поверхности менялись под стать радуге.