— Че… черт, — тихо выругалась я и увеличила скорость подъема.
Мы поднялись выше четвертого этажа. Сколько же еще будет продолжаться эта пытка?
— Прошу. — Граф стоял в тускло освещенном проеме, придерживая для меня массивную дверь.
Я с огромным облегчением покинула трясущуюся лестницу и, когда граф закрыл за мной дверь, оказалась в полной темноте. Все чувства обострились. Я нащупала твердь стены и прижалась к ней спиной. Легкое постукивание привлекло мое внимание, и я всмотрелась в темноту, различая фигуру с широко разведенными руками.
Внезапно вокруг фигуры начали зажигаться миниатюрные огонечки. Свет распространялся быстро, и вот уже темнота полностью отступила. Я пораженно застыла. Маленькую пустую комнату, где едва можно было умесить письменный стол, вдоль и поперек занимали выпуклые стеклянные колбы, соединенные между собой, словно система труб. Внутри них порхали малюсенькие светящиеся насекомые. Их свет менял цвет — от алого до яично-белого, а потом ярко зеленого и тускло желтого.
— Я называю это помещение Комнатой Чудес. А это — цереры. Похожи на светлячков, но значительно меньше по размеру. Живут в подземных пещерах с высокой влажностью. Реагируют на шум. — Граф постучал по ближайшей колбе, и порхающие внутри стекла цереры отозвались нервными багряными всполохами. — Говорят, что они возникают из последнего дыхания дракона. Однако никто уже давно не видел драконов. Но цереры есть. Значит ли это, что и драконы все еще существуют? А может, эти цереры остались еще с тех времен и прожили на этой бренной земле не одно тысячелетие. — Мужчина огладил ладонью стекло. — Прекрасные падальщики. Выедают у мертвых существ сначала зубы, а затем добираются до остальных костей.
Нахмурившись, я покосилась на ближайшего «светлячка», на вид весьма безобидного.
— Значит, главное не умереть рядом с ними. Хотя мертвым ведь все равно, что случается с их телами.
— Их сущность не вызывает у вас омерзения? — Тэмьен Бланчефлеер встал посреди комнаты, и я отодвинулась ближе к стеклянным трубам с падальщиками внутри.
— Нет, именно потому, что это ихсущность, — процедила я сквозь зубы. — Природа сотворила их такими.
— Обычно женщин восхищает их красота, но, узнав их настоящих, они отстраняются… брезгуют… Мечтают очистить от этого познания даже мысли, словно и они могут быть покрыты грязью.
Я пристально всмотрелась в лицо графа, все еще удерживающего маску ледяного равнодушия.
О церерах ли он говорил?
— Грязь не страшит меня, — осторожно, будто боясь вспугнуть кого-то, произнесла я. — Меня учили работать в полях. Я пробовала кормить свиней, чистить свинарники и стойла.
Граф вскинул голову.
— Разве я одарил Роберта Сильва деньгами не для того, чтобы его семья не испытывала на себе никаких тягот? Хотя в то время и не знал, что его семья значительно больше… не знал о вас…
Я подалась вперед, забыв о своих тревогах.
— Это было мое решение. Я училась всему, до чего могла дотянуться.
— Любопытные стремления.
— А вы осыпали моего отца деньгами вовсе не из лучших побуждений, — я едва не задохнулась от гнева, — а чтобы получить Эстера!
Граф молча смотрел на меня.
— Не будете спорить? — со злостью осведомилась я.
— Именно сейчас, — он направился к стене, — нет.
— Постойте!
Я на мгновение остановилась, увидев, как под давлением рук графа открывается новая ранее скрытая от моего взора дверь.
Отбросив сомнения, я пробежала сквозь проем. Неожиданно на моем пути возникла кровать. Не успев остановиться, я запнулась и тяжело рухнула на нее.
— Вы не из стыдливых, госпожа Сильва. — В интонациях графа появилась едва заметная смешинка. — Хотя я польщен, что из всего убранства моей комнаты вам приглянулась именно постель.
Если бы жала десятка пчел одновременно проткнули мою кожу, я бы не вскочила так же быстро, как от мысли о том, в чьей постели я столь легко оказалась.
— Не ушиблись?
— Вы точно желаете это знать? — едва сдерживая новую волну гнева, осведомилась я.
— Поверьте, мне не хотелось бы, чтобы вы поранились.
— Раньше это вас не особо волновало.
— В этом случае я не прилагал бы столько усилий для лечения ваших ран.
Я невольно обняла себя руками. Тело охватил озноб. Сон сном, но инцидент с успокоительным произошел в реальности.
— Никогда… — Я шумно вздохнула. — Никогда больше не смейте так поступать. Вам… вам не позволено!
И снова невыносимо явное выражение печали. Понятия не имею, могут ли видеть это другие, но я с малых лет привыкла подмечать малейшие изменения, происходящие на лицах. Только так я могла понять, доволен ли мной отец, ведь он всегда был скуп на похвалу.