Мартин молчал долго. Смотрел на меня, на топор, снова на меня.
— И вот ещё, — сказал я, пока он взвешивал. — Сад войдёт в проект реставрации отдельной строкой. Теплица у южной стены, полив, дренаж грядок. При двух свидетелях сказано, из сметы не вычеркну.
Конрад у двери аж выпрямился. Альбина, не поднимая головы, уже быстро писала в блокноте, и я не сомневался, что строка «теплица» появилась в смете раньше, чем я договорил.
Мартин разглядывал меня ещё секунд пять. Потом сел на чурбак у стены, и чурбак его, разумеется, не почувствовал.
— Лев туда ходил, — сказал он наконец, медленно, взвешивая слова. — Пару раз было нужно. И я с ним ходил, до третьего витка лестницы. Дальше он один, я на подстраховке.
— Ты единственный, кто с ним ходил?
— Единственный, кто соглашался. — Мартин повёл тяжёлым подбородком в сторону Конрада. — Этот храбрый до второй ступеньки.
— Я страж корпуса, — с достоинством отозвался рыцарь. — Башня в мой устав не входит.
Этому он явно у Генриха Карловича научился.
— Перед каждым походом Лев делал одно и то же, — продолжил Мартин, глядя мимо меня, в окошко. — Садился в кресло у себя в кабинете и полчаса читал книгу. Я спросил его как-то зачем.
Он выдержал паузу.
— Он сказал, что если не вернусь, пусть последняя страница в моей жизни будет хорошая, — закончил Мартин.
Я сжал пальцы, отсчитал десять секунд и разжал. Столько лет человек ходил в собственную башню, каждый раз прощаясь с домом по одному и тому же регламенту, и никому из живых об этом регламенте не рассказал.
— И как он туда ходил? — спросил я ровно. — Просто поднимался?
— Не просто. — Мартин упёрся ладонями в колени. — Он эту тварь подкармливал.
Я посмотрел на него внимательно. Лицо палача оставалось совершенно серьёзным, и Конрад у двери не усмехался, что говорило больше любых заверений.
— Подкармливал, — повторил я. — Чем?
— Запасы у него остались. В кладовой за кухней стоят: я видел, как он мешок через двор носил, туда и обратно, перед каждым походом. — Мартин поднялся. — Идём, покажу. Через порог я перейду, руками там только не помощник.
И мы отправились всей процессией.
А по дороге через двор я задал вопрос, который висел у меня с самого утра.
— У этой твари имя есть? Лев шестьдесят лет её кормил, должен же он был её как-то называть.
— Нет у неё имени. — Мартин пригнулся под аркой входа. — И не давай. Зло там сидит. Самое настоящее, имя такому не надобно.
Однако со злом, которое берёт плату кормом и возвращает кредитора живым, я готов был работать. У настоящего зла расценки другие.
— А видом она какая? Ты же смотрел с третьего витка.
— Тень видел. Большую. — Мартин помолчал. — Лев говорил, видом она разная: какой захочет, такой и покажется. И этого мне хватило, я тебе честно скажу.
Смета на существо, которое само выбирает габариты и которое нельзя называть, не составлялась в принципе. Альбина на ходу записывала в блокнот, и я догадывался, что в описи появилась графа с прочерком вместо имени и тремя вопросительными знаками.
Проходя мимо башни, я по привычке скользнул взглядом по чёрной двери и сбился с шага.
Скоба была пустой. Кепку Кретова, которую я утром повесил на неё своими руками, никто из нас не трогал, и ветра, способного снять её и унести без следа, во дворе не случалось с утра.
Я осмотрел землю у порога. Чисто. Говорить я ничего не стал, только отметил про себя: оно не просто сидит за дверью. Оно слушает, выходит и берёт, что понравится.
У кухни к нам присоединился Генрих Карлович. К Мартину он идти отказался, но тут, по его словам, речь шла об имуществе покойного, а имущественные вопросы входили в его юрисдикцию напрямую.
Кладовая пряталась за кухней, метра три на четыре, каменные стены, земляной пол. Света здесь не водилось отродясь, и луч фонаря выхватывал полки вдоль стен, забитые банками, коробками и мешками.
Система добавила своё: подсветила жёлтым просевшую кладку и влагу в швах, а тремя красными точками отметила места, где кирпич раскрошился до состояния щебня. Я машинально внёс кладовую в список на перекладку и вернулся к делу.
— Вон он, — Мартин кивнул в дальний угол. — Этим и кормил.
У дальней стены, прислонённый к полке, стоял большой мешок. Целый, не порванный, плотно завязанный сверху бечёвкой. На фоне высохших банок и трухлявых коробок он выглядел неприлично свежим.
Альбина подошла первой, наклонилась, развязала бечёвку и заглянула внутрь. Потом медленно подняла на меня лицо, и на лице этом было написано такое искреннее недоумение, что я шагнул ближе и посветил в мешок сам.