Покалывание в пальцах усилилось, и под ладонями, где-то в самих костях, отозвалось что-то глухое, совершенно непонятное.
Я сглотнул. Медленно повернулся, держа в вытянутой руке горсть «Вискаса». Пальцы вспотели, и часть гранул прилипла к ладони.
На ступенях, двумя витками ниже, в полумраке лестницы, на меня смотрели два больших жёлтых глаза. Они светились ярко.
— Так вот ты какой, — прошептал я. — Гроза этого замка.
Глава 8
Жёлтые глаза мигнули, и из темноты раздался хриплый, скрипучий голос, с раскатистым «р», которое перекатывалось по каменным стенам гулким эхом.
— А ты кого ожидал увидеть, Верррнер?
— Кого-то побольше, — честно ответил я.
Перевёл взгляд на руку с гранулами и высыпал их все на ступень. Мешок поставил рядом с собой: надобности таскать его дальше я уже не видел.
Из полумрака, переступая когтистыми лапами по камню, вышел ворон. Чёрный, с переливчатым синеватым отблеском на перьях, размером не больше моей головы, с крепким загнутым клювом.
А вот тень тянулась за вороном, превышая хозяина раза в четыре, и складывалась в контуры, которые я разглядывать не стал.
Я смотрел на птицу и не понимал, как такое мелкое существо держало в страхе весь замок, живых и мёртвых без разбора.
Система понимала лучше меня. Магический фон вокруг ворона шёл на семьдесят восемь единиц, и это в двух метрах. Контур вокруг тела подсвечивался оранжевым, и подсветка пульсировала: внутри маленькой тушки помещалось столько энергии, что хватило бы на десять таких замков.
Внешность оказалась обманчива, как у большинства людей. Только с людьми я за тридцать лет научился прикидывать, во что это выльется, а здесь пасовал и я, и Система: она честно дополняла зрение и цифры, а прогнозов не предлагала.
— Как некульттурррно, — проскрипел ворон, покосившись на рассыпанные гранулы. — Опять из мешка? Хотя бы в миску мог насыпать!
Он подошёл к мешку, сунул голову внутрь и заработал клювом.
Хрррум-хрум-хрум.
— Ох, вкуснотища, — приговаривал он, не вынимая головы. — Ты это, почаще пррриноси. Я тебя тррогать не буду.
Хррум-хрум-хррум.
— Ты ворон, — начал я, рассчитывая вытянуть побольше сведений. — Кого ты вообще способен тронуть?
Голова вылетела из мешка. Клюв щёлкнул, глаза полыхнули таким ярким жёлтым, что я едва не отшатнулся. По стенам башни пробежала тень, непозволительно большая для птицы, и крылья у этой тени были не птичьи.
— Ворррон? — прошипел он, и в голосе прорезался бас, от которого дрогнула ступень у меня под ногами. — Ворррон⁈
Перья на загривке вздыбились, и на секунду показалось, что существо стало больше. Именно стало, без роста: реальность вокруг будто прогнулась, уступая место тому, что в тело ворона не помещалось.
Система высветила: восемьдесят четыре единицы. Покалывание в пальцах перешло в жжение. Почему — я не понимал.
Потом ворон тряхнул перьями, и всё осело. Глаза потускнели до обычного жёлтого, тень сжалась до птичьей, бас ушёл.
— Ладно, — проскрипел он и снова зарылся внутрь. — Хррум-хррум. Погорррячился.
Я медленно выдохнул. Судя по скорости отходчивости, «Вискас» действовал на него как сильное успокоительное.
— Объясни мне, кто ты такой. — Я присел на корточки, чтобы оказаться ближе. Не вровень, он всё-таки сидел ниже, но уже на дистанции разговора.
Ворон вытащил голову из мешка. На клюве повисла гранула, и он прожевал её с видом гурмана, оценивающего канапе на фуршете.
— Меня зовут Морррфеус. И нет, я не демон, как ты мог подумать. — Он задрал клюв, и гордости в этом жесте хватило бы на трёх Генрихов Карловичей. — Я куда старрше и куда важнее любого демона в этом захолустье.
Хрум-хрум-хрум.
Отвлекать его от мешка я не стал: манию узнал с одного взгляда. В детстве, ещё в той жизни, врач заподозрил у меня аллергию на сладкое, и мать на год убрала конфеты. Потом я дорвался до коробки «Коркунова», и эффект был ровно такой: жадность существа, которое слишком долго обходилось без любимого.
— Эй, ты чего лыбишься? — ворон поднял голову.
— О своём задумался. — Я вернул лицу серьёзность, и далось это с трудом.
Потому что страх, который рос с каждым витком, от следов когтей, от шороха за спиной, от глаз в темноте, рассыпался весь и разом. Я поднимался к чудовищу, а нашёл ворона, который любит «Вискас» и картинно обижается на слово «птица».
— Это ты оставил следы на стенах? — кивнул я на отметины.
Морфеус повернул голову и оглядел царапины с выражением художника, которого попросили оценить собственную работу.