— Птица приложила, — пояснил Мартин, нависая над ней. — Ещё утром. Я отогнал криком — животные некоторые слышать или видеть нас могут, но не все. А поднять не могу: руки мои только в сарае руки. Тут я так, наблюдатель.
Вот и разгадка формулы «только живой сможет помочь». За порогом постройки хранитель двора мог сколько угодно стоять над умирающей гусеницей и басом отгонять птиц. Взять её в ладонь он был не в состоянии, и, судя по тому, как он топтался рядом, это его грызло с самого утра.
Я присел и подставил ладонь ребром к плите. Будущая бабочка ткнулась в кожу, подумала и переползла. Весила она граммы, а ощущалась почему-то тяжелее: живое всегда весит больше собственной массы, когда лежит у тебя в руке и зависит от тебя целиком.
Система на неё не отреагировала никак. Ни паспорта, ни подсветки: живая, обычная, магии ноль. Весь её потенциал существовал пока только со слов палача.
— Куда её? — спросил я.
— В куст. — Мартин показал на заросли у стены пристройки, между сараем и грядками. — Вон тот, с красными ветками. Клади на нижний лист, у развилки. Там ей расти.
Куст выглядел самым обыкновенным: голые красноватые прутья, первая мелкая листва, прошлогодняя трава у корней. Я донёс гусеницу, уложил на указанный лист, и она обвисла на нём, как мокрая верёвка. Лист даже не качнулся.
— Дальше что будет? — Альбина уже кружила вокруг куста.
— Дальше я сам. — Мартин встал напротив куста, расправил плечи и ещё раз вытер ладони о фартук. Жест этот, как я понял, был у него на все случаи: от смущения до подготовки к работе.
— А что вы будете… — начала Альбина.
— Тихо. Смотрите.
Мартин замолчал и уставился на куст. Просто стоял и смотрел, тяжело, сосредоточенно, как я смотрю на трещину, решая, дошла она до несущего слоя или гуляет по штукатурке.
Минуту ничего не происходило. Слышно было, как где-то за стеной перекликаются птицы и как Альбина старается не дышать.
Потом два листа на нижней ветке засветились. Слабо, зеленовато, будто внутри каждого зажгли по светлячку. Свет шёл из прожилок и растекался к краям, и на границе света листва казалась вырезанной из бутылочного стекла.
Альбина застыла с открытым ртом.
Гусеница зашевелилась. Доползла до ближнего светящегося листа и принялась есть. Челюсти заработали по кромке, и с каждым откушенным кусочком зелёное свечение перетекало в неё саму: сначала засветились рыжие пятнышки, потом помятый бок, потом вся она начала мерцать изнутри, ровно, как крошечный ночник.
— Ест, — с глубоким удовлетворением пробасил Мартин. — Значит, будет жить.
Я взглянул на него и отметил перемену. Силуэт палача стал заметно прозрачнее: сквозь плечи уже читалась стена сарая, чего полчаса назад точно не было.
— У каждого призрака есть своя магия, — сказал он, поймав мой взгляд. — Дар, по-вашему. У кого-то полезная. У кого-то совсем бесполезная. Например, включать проигрыватель из любой точки замка. — Он усмехнулся, и рассечённая бровь поехала вверх. — Семь веков в стенах, и всё умение на одну пластинку с Рамштайн.
Так вот почему пластинка тогда остановилась сама, на полуслове, в самый удобный для торга момент.
Я мысленно дописал Конраду строку про дистанционное управление и решил при случае выяснить, на каком расстоянии оно работает. Знать пределы чужого инструмента полезно, даже если он играет Рамштайн.
— А я могу наделять растения кое-какими свойствами, — продолжил Мартин. — Те, что сам ращу. Сил на это надо много. Сейчас вот на пару листьев хватило: они светят магией, насекомое их ест и восстанавливается.
У Альбины глаза стали по пять рублей.
— То есть клубника… — прошептала она. — Та самая, у бочки, которая осыпалась к подъёму детей…
— Сорт такой, — отрезал Мартин, не желая объяснять. — Осыпучий.
Я же прикинул другое. Если палач способен выращивать магические растения, то в смете замка появлялась строка, о которой я пока помалкивал: свой огород такого профиля мог стоить дороже всей клубники Калининграда. Вопрос упирался в его силы, а их, судя по прозрачности, было в обрез.
Генрих Карлович хмыкнул в нос. Гуденье вышло на редкость ехидным, и бакенбарды дрогнули, как усы у моржа, учуявшего рыбу.
— Зафиксировано, — сказал он.
— А у вас какой дар? — Альбина развернулась к полицмейстеру всем корпусом, и ручка её нацелилась в опись. — Ну, раз у каждого!
— Служба приучила меня всё помнить, — ответил Генрих Карлович с достоинством. — Всё и дословно. Считайте это профессиональной деформацией.
Формулировка была гладкая, как обычно.
— И что с ней потом будет? — спросил я, кивая на гусеницу, которая доедала первый лист и светилась уже вся. — Магический кокон? Бабочка? Что-то третье?