— А вот теперь самое интересное, — сказал Дрозд, проводив их взглядом. — Сущности семи веков выдержки выполняют ваши команды. Молча, мгновенно и, судя по всему, охотно. Меня, Виктор Александрович, интересует именно это.
Скрывать сам факт было бессмысленно: он видел вызов на четвёртом этаже своими глазами и засёк его по секундам.
— Система «Хранитель». Артефактная штуковина у меня в голове. Досталась вместе с наследством. Показывает состояние конструкций, прогнозы, ведёт учёт. Через неё же идёт связь с призраками. Инструкции к ней не прилагалось, так что подробностей у меня меньше, чем вопросов.
Дрозд слушал, и по мере моих слов лицо его менялось. Хмурость немного уходила.
— Очки, — сказал он. — Ну конечно. У вашего деда на первом осмотре были очки, я ещё тогда отметил фон на оправе и списал на возраст объекта. Вот, значит, где она жила.
— Она?
— Наследная система-хранитель, — Дрозд произнёс это как название из реестра. — Виктор Александрович, таких на всю страну единицы. Артефакт привязывается к объекту и к роду. Передаётся со смертью носителя следующему в линии, активируется по крови.
По крови… Кровь у этого тела была правильная, и от этой мысли легче не становилось.
— И работает она интересно: функции открываются по мере восстановления объекта. Чем больше вы починили, тем больше она умеет. Замок в руинах даёт огрызок возможностей. Замок в порядке даёт всё, — продолжил инспектор.
Я сверил услышанное со своей неделей, и всё легло по местам. Процент целостности за смену. Подсказки, которых не было в первый день. Зависшие загрузки на сложных вопросах: система тянулась к функциям, до которых объект ещё не дорос.
— Есть только одна деталь, — добавил Дрозд. — Для активации наследной системы нужен дар. Небольшой, хоть искра. Без дара она лежит мёртвым грузом, у половины наследников так и лежит.
Из стены главного корпуса, на уровне второго этажа, показались двое.
Эльза выплыла по пояс, с чашкой на блюдце, и посмотрела вниз на нас с выражением хозяйки, у которой гости засиделись в прихожей. Генрих Карлович вышел рядом по плечи и заложил руки за спину прямо внутри кладки.
— Виктор, я лишь уточнить, — начала графиня светским тоном. — Посторонний, как я понимаю, уже почти свой. Можно ли выходить? У меня, между прочим, гостиная сто лет не…
— Присоединяюсь к запросу, — прогудел Генрих Карлович.
— Назад. Обоим.
Они подчинились. Подчинение это выглядело так: оба начали уходить в стену со скоростью оседающего тумана, по сантиметру, с достоинством, не отрывая от нас глаз. Любопытство боролось в них с дисциплиной, и она побеждала со счётом, от которого ей было явно стыдно.
Генрих у самой кладки успел гуднуть напоследок:
— Фиксирую: беседа продолжается сверх регламента.
Дрозд проводил обоих взглядом, каким смотрят на витрину коллекции, и ничего не сказал. Пометку в папке он всё же сделал.
— Вернёмся к дару, — сказал он, когда стена опустела. — Система у вас работает. Значит, искра должна была быть. Неужели совсем никогда и ничего? Вспоминайте, Виктор Александрович. Детство. Совпадения, которых не должно было случиться. Сны, которые сбывались. Техника, которая при вас ведёт себя иначе.
— Лампочки при мне перегорают как у всех, — первое, о чем вспомнил я.
— Животные? Обычно они тянутся к людям с даром.
— Кошки соседские меня терпели. Без восторга.
— А при деде? Лев привозил вас сюда в детстве?
— Не помню такого.
Хотя знать я и не мог: тело досталось мне без анкеты. В сети писали, что дар живёт в теле и после смерти хозяина. Выходит, спрашивать надо было у тела, и оно пока отмалчивалось.
Отвечал я скупо, и с каждым ответом Дрозд кивал так, будто вычёркивал строку из заранее составленного списка.
— Даже в том особенном месте?
— В каком месте? — уточнил я.
Инспектор посмотрел на меня внимательно, двумя секундами дольше положенного.
— Ваш дед писал о нём. В той копии завещания, которую велел сжечь после прочтения. Вы это сожжение и произвели, Виктор Александрович. При мне, в кабинете нотариуса. Собственной рукой, в пепельнице, до последнего листа.
Под ногами у меня открылась вторая за день пустота, и глубина этой была серьёзнее утренней.
Про маршрут я сумел отговориться забывчивостью, и монета «запамятовал» была истрачена там же, при свидетелях. Второй раз её к оплате не примут. Человек, сжёгший документ в пепельнице нотариуса, обязан помнить, что именно он сжигал.
Расклад на дворе стоял простой. Что было в той копии, на этом дворе знал один человек, и человеком этим был не я.