«Тут пахнет грозой, — Тихон шёл у моей ноги, и шерсть у него на загривке стояла дыбом. — Носом чую: место старше усатого. Держись ко мне поближе, начальник».
Коридор вывел нас в помещение, круглое, метров пять в диаметре, с купольным потолком. Тот же белый камень, колонны по периметру, гладкие, без капителей. Пол под слоем пыли держал мозаику: спирали и круги, геометрия, в глубине угадывались голубой и золото.
Тихон прошёлся по ней первым, оставляя цепочку следов в вековой пыли, и уселся ровно в центре ближайшего круга.
«Тёплый пол, — доложил он. — В остальном замке холодный, а тут тёплый. Начальник, я оцениваю это помещение выше всех остальных. Включая кухню».
Выше кухни у Тихона до сих пор не поднималось ничто в этом мире.
— Античная работа, — сказал я вслух, потому что молчать над таким не получалось. — К тевтонской готике тринадцатого века отношения не имеет. Замок построили поверх.
Так делали: крестоносцы ставили крепости на старых фундаментах, на римских виллах, на прусских городищах, камень экономил время и деньги во все века. Только здесь не было ни того, ни другого. За тридцать лет я вынимал из-под фундаментов битый кирпич, кости и одну монету шестнадцатого века, а мозаичный пол с золотой смальтой видел живьём впервые.
В голове щёлкнуло, и на место встала фраза, брошенная вороном в мешок с кормом. Всё ценное в этом замке лежит глубже, чем вы роете. Морфеус знал про это место. Откуда знал и что знает ещё, я собирался спросить при следующей доставке корма.
В центре помещения стоял постамент: белый камень, квадратное сечение, высотой мне по пояс. На нём лежала шкатулка из той же породы.
— Так. И что это такое?
— Открывайте, — улыбнулась Эльза.
— Нет. Сперва рассказывайте, что внутри, как договаривались. Я в этом замке уже ходил к одному существу с мешком кошачьего корма. Сюрпризов мне хватило.
Эльза переглянулась с Генрихом Карловичем. Полицмейстер стоял у колонны, и сквозь его фигуру просвечивала мозаика на дальней стене.
— Это родовой артефакт, — сказала графиня. — Он никогда не причинит вреда тому, в ком течёт кровь рода Вернер. Так что смелее.
Про то, в ком ещё течёт кровь рода, я вспомнил без подсказок. Мысль эту я убрал подальше, до спокойных времён, но убралась она неохотно.
— Тогда почему его должны бояться рабочие?
Эльза помолчала, и театральность сошла с её лица.
— Этот артефакт напитывает энергией стены. Именно он делает замок магическим объектом. Но он повреждён. Если рабочие полезут в кладку и заденут каналы, которые проходят внутри стен, сердце ответит выбросом. Тем, кто не несёт кровь рода, будет очень плохо. В восемьдесят пятом рабочий Льва пробил стену в северном крыле и попал в канал. Его отбросило на три метра, сломало руку и рёбра. Бригада разбежалась в тот же день, и больше Лев людей сюда не приводил. Чинил всё сам.
Я перевёл взгляд со шкатулки на полицмейстера. Генрих Карлович стоял так, как стоят возле гроба.
— Лев называл его Сердцем замка, — проговорил он тихо.
— Сердце замка, — повторил я и поднял крышку.
Она пошла легко, без скрипа. Внутри, на тёмно-синей бархатной подкладке, выцветшей по краям, лежало сердце. Каменное, размером с мой кулак, из того же белого камня, что и постамент. Поверхность его покрывали трещины, мелкие и крупные, и из них сочился тусклый голубоватый свет.
Свет мерно бился. Я смотрел на него секунды три, прежде чем понял, что ритм мне знаком: он совпадал с моим собственным пульсом.
Обнаружен родовой артефакт: Сердце замка Хорбрунг.
Состояние: критическое. Целостность: 14%.
Функция: поддержание магической инфраструктуры объекта.
Требуется починка.
Возможности дара «Укрепление»: достаточны для частичной починки.
Предупреждение: возможны побочные эффекты. На данном этапе предугадать их невозможно.
Без починки магическая составляющая объекта начнёт необратимо разрушаться через 58 дней.
Пятьдесят восемь дней на бумаге. В жизни меньше: ремонт западной башни заденет каналы в стенах задолго до этого срока, и первый же перфоратор устроит повторение восемьдесят пятого года. Бригаду я по завещанию обязан запустить в ближайшие недели, деньги на возврат аванса горят своим счётом, и оба таймера сходились в одну точку: чинить сердце надо раньше, чем в кладку полезет живой человек без крови рода.
— Лев его чинил? — спросил я.